Алексей Юрьевич Пехов 
Белый огонь

Синее пламя – 4

«Алексей Пехов «Белый огонь»»: Альфа-книга; Москва; 2020
ISBN 978-5-9922-3153-3
Аннотация

Магия, давно забытая, пробуждается. Все, что считалось истиной сотнями лет, покрывается трещинами. Время Шестерых давно прошло, но остались те, кто помнит ту эпоху. И теперь Шерон из Нимада, указывающей, ставшей некромантом, придется использовать белый огонь, чтобы противостоять тьме.

Алексей Пехов
БЕЛЫЙ ОГОНЬ

Глава первая
ЛИСИЙ ХВОСТ И…

Тени зыбки. Тени осторожны.
Тени ждут. Тени служат. Тени исполняют приказы. Тени карают. Тени жестоки. Тени — их сила и наша слабость. Мы склоняем головы перед ними и молим о милосердии. Ибо тени — это смерть, которая приходит незаметно.
Из старых легенд Торгового Союза

Пелл, которого в Пубире знали как Пятнистого, мрачно грыз палочки сухого острого мяса, поглядывая из окна на серое море, спокойное и гладкое, похожее на сталь. Оно и есть сталь, если подумать. Появись у Пелла желание сделать шаг в проем, и когда он долетит до воды, разобьется в лепешку — слишком высоко.
Внизу медленно проплывали торговые лодки. Ветра почти не было, и перегруженные корыта ползли с неспешностью умирающей черепахи. Они огибали здания прошлой эпохи, выраставшие прямо из залива: Паука, Хлебный рынок, Семнадцать маяков и конечно же Перст, сердце Ночного клана, довлеющий над всей портовой частью древней столицы Единого королевства.
Вид бесспорно завораживающий, особенно если находиться на верхних этажах. Но сейчас Пелл с удовольствием бы променял вынужденную обзорную площадку на стол возле одного из вонючих городских каналов, кувшин белого пива и котелок раковой похлебки.
Он раздраженно потер щеки, покрытые бледно-голубыми пятнами. Раньше на лице красовалась татуировка каторжника, полученная за разбой на западных трактах Савьята, сейчас худо-бедно сведенная. Почти два года он горбатился, добывая серебро в шахтах Гиблого пояса. Кроме татуировки в награду за свои преступления бандит получил цепи на ноги, ночные колодки и жестокий бич надсмотрщика. Не самая сладкая жизнь, и Пелл обязательно издох бы там, если бы Ночной Клан его не вытащил.
— Дурной сегодня день.
Пелл скосил глаза, на мгновение перестав жевать и задумываясь над словами приятеля. Клот — такой же плечистый громила с перебитым носом, как и он сам, но с рисунком на лице, которым гордился, — апатично развалился на подоконнике, подбрасывая на грязной ладони монету. Старую марку со сточенным краем, таким острым, что ею можно орудовать, точно бритвой. Пускай золото и мягкий металл, но Пелл знал много тех, кому Клот изуродовал лица этой штукой.
Люди опасаются кинжалов и мечей, но совершенно беспечно относятся к безделушкам, которые в опытных руках могут превратиться в саму смерть.
— С чего дурной? — сунув очередной кусок мяса за щеку, не слишком четко произнес Пятнистый. — Шестеро тебе напели?
Бородач пожал плечами.
— Сон приснился. Будто бы я как баран.
— Баран?!
— Ну… будто бы, — неуверенно протянул Клот. — И меня того…
Возникла пауза.
— Зарезали, что ли? — не выдержал Пелл через долгую минуту, не дождавшись ответа.
— Не… Спалили. Вроде. Как.
Пятнистый вздохнул:
— Завязывал бы ты с мутской пыльцой. Не доведет тебя эта дрянь до добра. То ты час стеклянными глазами смотришь в стенку, то орешь по утрам так, что всех баб в борделе пугаешь, то теперь эти твои сны.
— Да не… просто дурной день.
Спорить с Клотом бесполезно. Особенно когда после порошка, поутру, он ведет себя точно деревенский дурачок.
Золотая марка подлетела, сделала несколько оборотов, сверкнула на мгновение в солнечном луче, слепя левый глаз, плашмя упала на ладонь. Пелл старался не смотреть на нее — она слишком притягивала взгляд блеском, а золото, чего уж скрывать, бывший каторжник любил. Деньги у него не задерживались, он без сожаления спускал их на выпивку, еду, шлюх и красивые вещи.
— Старый кретин что-то слишком нас маринует, — внезапно сказал Клот. — Я сильно удивился, что он выбрался из логова, где трясся над своей задницей. Говорили, он давно сдох и за него правят Золотые.
— Он убьет тебя за такие слова, — предупредил Пятнистый.
— Не… Я баран. Меня спалят.
Пеллу захотелось от души вмазать прямо по роже напарника, так, чтобы костяшки на кулаке закровили, но он сдержался. Толку никакого, а проблем возникнет выше крыши. Клот не из тех, кто не даст сдачи, и дело мгновенно дойдет до ножей, с плачевным результатом для одного из них.
— Шаутт дери такую девку. — Пелл явственно различил в голосе Клота похоть. — Когда-нибудь я прижму ее в тесном углу.
Это заявление прозвучало настолько внезапно, что Пятнистый вообще не понял, о чем сейчас идет речь.
— Ты о ком?
— О бабе в синем платье. Шарлотта.
— При-е-ха-ли. Слушай, есть куда более легкий способ умереть. Мой знакомый торговец из Билгама может продать тебе алую тихоню. Засунешь паука себе в штаны и отделаешься меньшими мучениями.
— Ерунда.
Пятнистый щелкнул пальцами перед носом приятеля:
— Приди в себя. Шарлотта сойка. Как Шрев. Как Лавиани, та, что убила детей Борга. Помнишь ее глаза? Она сгубила на севере несколько десятков человек, которых отправили за ней в погоню. А может, и Шрева с его командой. От них ни слуху ни духу уже больше года, как говорят. Шарлотта и другие, кого мы иногда видим в Персте. Сойка. Сой-ка. Это не податливая девка из кварталов Слоновьих Бивней, что ломается лишь для виду. Не шлюхи с поддельными татуировками, развлекающие заезжих моряков, которые потом хвалятся, что их ублажила одна из убийц Ночного Клана. Она настоящая и выпотрошит тебя, точно скотину, а из твоей кожи сошьет себе новую красивую юбку.
Клот сунул монету в карман:
— Она на меня запала, друг, вот увидишь. Все время делает намеки, подмигивает, улыбается, прижимается. Будет моей, клянусь Шестерыми.
Пелл сокрушенно покачал головой. Напарник порой выдавал желаемое за действительное. Буквально на прошлой неделе Клот уверял, что выиграл гору марок на собачьих боях и устроил конфликт с лавами, контролировавшими ставки. Убил двоих, прежде чем понял, что ему почудилось.
Даже пытался извиняться с глупой рожей.
Проклятый порошок жестоко шутит с тем, кто подсаживается на него.
— Походу ты даже не подозреваешь, что тебя ждет.
— Подозреваю. Блаженство. Ага. Ага.
— Блаженство, шаутт тебя задери! Я буду молить Шестерых оказаться в этот момент как можно дальше от тебя. Чего мне только не хватает, так это взбешенной сойки.
— Ты вечно нервничаешь по ерунде, Пятнистый.
Ерунда — это слабый дождик ночью, когда спишь под крышей. Отсутствие плаща на меху в середине жаркого лета. Или даже пропущенный завтрак во время сытного обеда. Озверевшая сойка — это не ерунда. Подобные вещи Пелл считал очень большой проблемой. А что он понял за жизнь — от любых проблем стоит держаться как можно дальше, иначе они утянут тебя за собой в могилу.
— Предупреди меня, — попросил Пятнистый.
— А? — Клоту не понравилось пятно на штанине, и он ковырял его ногтем, пытаясь счистить.
— Предупреди, когда сунешь нос в любимый порошок и решишься цапануть ее за зад. Я постараюсь успеть убежать на другой край Пубира.
В ответ раздалось ржание, словно Пелл отпустил лучшую шутку за год, хотя он совсем не шутил.
Где-то в нутре Перста ударили в огромный гонг, и нарастающий гул пронесся по пустынным коридорам, надавил на уши мягкими ладонями и выскочил в окно. Оба каторжника не сговариваясь встали, подхватили прислоненные к стене тяжелые арбалеты, а Клот взял еще и мешок, лежавший под лавкой. Под тем успело расползтись небольшое темное пятно.
Пройдя несколько залов, залитых солнечным светом, они остановились возле дверей, которые как раз открывались и из помещения выходили люди в объемных бесформенных мантиях и масках быков, свиней и козлов. Оба подручных Борга посторонились, пропуская их, опустили глаза.
Золотые. Сердца Ночного Клана. Люди, обладавшие властью. Деньгами. Влиянием, которое Пеллу и не снилось. Иногда он мечтал достичь такого же положения.
Никто (кроме Борга и некоторых соек) не знал, кто они. Благородные? Мастеровые? Трактирщики? Солдаты? Моряки? Мужчины? Женщины?
Скоро они спустятся вниз, сядут в ожидающие их закрытые лодки и уплывут к Хлебному рынку. Там, среди складов, подвалов и древних переходов, они сбросят мантии и снимут маски, смешаются с толпой, станут прежними. Такими, какими их знают другие люди.
И уже к вечеру кто-нибудь из них нальет тебе в таверне пива, проедет мимо на лошади или наорет на стражников, щеголяя новой капитанской кирасой. Пубир — город возможностей. В том числе и для тех, кто связал свою судьбу с Ночным Кланом. И здесь никогда нельзя ошибаться, задирая «нищего», который внезапно может приказать таким, как Пелл и Клот, принести на блюде голову своего обидчика.
Когда Золотые ушли, охрана забрала у мордоворотов арбалеты и ножи. Затем появился унылый тип с тоненькими усиками и жидкой бороденкой, поманив каторжников за собой. Шел он, чуть припадая на левую ногу, напоминая раненую птицу, и Пеллу оставалось только гадать, с чего Борг столько лет держит при себе этого дохляка, разрешая подтирать собственную задницу?
Какой толк от парня, имени которого никто не мог запомнить?
Зал, в который их привели, выглядел неуютно, в грязно-зеленых тонах, под самым потолком узкие окошки. Свет проникал сюда, проходил сквозь линзы, отражался от зеркал, и создавалось впечатление, что архитектор прошлой эпохи разместил свое творение на дне морском. Эффект усиливали статуи огромных мраморных уин, пытавшихся вырваться из стен, дотянуться перепончатыми руками до проходящих мимо людей.
Пелл всегда чувствовал себя неуютно в этом месте. Его дальние предки покинули Летос, но до сих пор уины в семье считались существами темными, злыми и опасными. Их изображения (не говоря уже о скульптурах) не приветствовались разумными людьми. Ни к чему привлекать внимание детей асторэ, особенно когда кто-то из твоих близких выходит в море.
Борга они не видели больше года, со времен мрачных событий, о которых не принято рассуждать вслух. Но находились те, кто болтал — именно поэтому Пелл знал, что Лавиани сбесилась, перебила до фига народу и свалила незнамо куда. С того дня глава Ночного Клана сделал все, чтобы сберечь свою жизнь: устроил за предательницей настоящую охоту, отправив сотни людей, а также несколько соек во главе со Шревом. А сам залег на дно, спрятался в какой-то надежной берлоге.
Говорили, что каждую ночь Борг проводит в новом убежище, что плачет от страха и вздрагивает от каждого шороха. Но Пелл очень сомневался в подобных россказнях. Борг не из трусливых. Ведь трусость и разумная предосторожность — вещи довольно разные. Как бы то ни было, теперь он вернулся в Перст.
Недоброжелатели часто называли Борга недомерком, толстяком, карликом, старой развалиной, но правда заключалась в том, что эти прозвища ему не соответствовали. Он был высок и удивительно крепок для своих семи десятков. В его узловатых руках с большими широкими ладонями до сих пор хватало силы, чтобы ломать кости.
И все же Пелл заметил, что Борг сдал за то время, что он его не видел. Крупное лошадиное лицо осунулось, волос на голове поубавилось, и он стал совершенно по-стариковски двигать челюстью, словно жевал еду.
Борг макал остро отточенное перо в тяжелую серебряную чернильницу, что-то быстро вписывая мелким убористым почерком в толстую книгу с ярко-красным кожаным переплетом. Пелл не умел читать и писать, но любил рассматривать буквы, особенно в тот момент, когда кто-то их создавал, и, не удержавшись, посмотрел на красивые темные завитушки, высыхающие на бледно-желтой бумаге.
Может быть, Борг и сдал, но взгляд у него оставался таким же пронзительным, как и прежде, и Пелл тут же проклял себя за излишнее любопытство.
— Что, Пятнистый? Внезапно познал грамоту? — Голос у Борга был глубокий и гулкий, обладавший словно бы волшебной силой, прижимавшей к земле любого, кто попадал под его власть. И Пелл не являлся исключением. Он не боялся большинства живущих в Пубире, но Борга опасался куда сильнее, чем соек.
— Нет, хозяин. Простите. Просто… красиво получается.
— Красиво… — задумчиво протянул Борг и посмотрел на личного слугу.
Хромой тут же ответил, угадав вопрос:
— Он не выучился читать. Ручаюсь.
Борг подул на страницу, не спуская глаз с каторжника, затем резким движением закрыл книгу. Пятнистый вздрогнул.
— Хорошо. Не люблю, знаешь ли, когда заглядывают в мои бумаги.
— Хозяин, я… — попытался оправдаться тот, но его остановили:
— Хватит! К делу. Как прошло?
Клот приподнял мешок:
— Господин Ру сильно извиняется.
— Неужели? — Борга ничуть не впечатлили извинения. Обычное дело. Перед ним все извинялись, затем падали на колени, прося прощения. Не всем это помогало, но Ру как раз из тех счастливчиков, кого не приканчивают без нужды, даже в назидание остальным. В конце концов, он был курицей, что несет золотые яйца, а резать подобных куриц могут себе позволить исключительно сумасшедшие. — И как решил выкрутиться этот прохвост?
— Мол, очень много выпил и не ведал, что творил. Плакал. Заламывал руки. Говорил, Вэйрэн его попутал. Я сперва…
— Мы сделали так, как вы велели, хозяин, — встрял Пелл, опасаясь, что Клот разоткровенничается и, не дай Шестеро, заявит, что едва не убил господина Ру, несмотря на приказ его не трогать. Пятнистому пришлось буквально вырывать из рук приятеля почти придушенного торговца. — Донесли до него ваше неудовольствие. Он сказал, что сторонники асторэ его запугали, смутили, окрутили и он сам не помнит, почему решил предоставить им убежище и спрятать от стражников.
— Вы разобрались с ними?
Клот шмыгнул носом.
— Говорят, Вэйрэн наделяет их своей силой. Волшебством. Что они могут становиться невидимыми. Когда мы пришли, они исчезли.
— Надо полагать, растворились в воздухе, пока вы торчали у дверей да стращали Ру, идиоты.
— Их поймали к утру, хозяин. Люди кварталов услышали вашу просьбу. С беглецами всё решили…
— Хорошо, Пятнистый. Но в Пубире есть и другие.
— Их ищут, хозяин. Ру очень помог в описании тех, кто приходил к нему на прошлой неделе. Все они даворцы.
— Эта зараза распространяется слишком стремительно, — проворчал старик, раздраженно хлопнув широкой, точно лопата, ладонью по столешнице. — А я не потерплю в городе, что отдал себя в наши руки, иной веры, кроме веры в Шестерых. Чем Ру решил загладить свою вину?
Клот передал мешок помощнику главы Ночного Клана, тот развязал веревку, заглянул и сообщил с некоторым удивлением в голосе:
— Мясной гриб, хозяин.
Огромные грибы, больше похожие на шматки окровавленной плоти, собирали на самом юге Соланки. Они были довольно редки, быстро портились, и приготовить этот деликатес мог далеко не каждый. Малейшая ошибка — и кухня на долгие недели начинала смердеть, точно в ней разместили пяток утопленников, которые вдосталь пролежали на дне Барабанного канала. Но если все сделать правильно — мясной гриб становился желанным блюдом на столе у любого богатея, разумеется, если тот умел его достать и имелся повар, способный создать из этого отталкивающего нечто отменный деликатес.
Борг обожал такое блюдо, и Ру очень вовремя преподнес продукт, который стоил целую кучу золотых марок.
— Так просто он не отделается. — Несмотря на слова, старик выглядел довольным. — Но он ведь понимает, что этого мало, чтобы я забыл о его глупости?
— Просил передать на словах, хозяин, — промолвил Пелл. — В квартале Каштановой Росы, в особняке, что окнами выходит на Восемь балконов королей, поклоняются Вэйрэну и говорят, что Шестеро недолго пребудут в храмах. Этот дом принадлежит…
— Я знаю, чей он! — хмуро ответил Борг, сцепив пальцы.
Между бровей у него пролегла глубокая складка, думал глава Ночного Клана никуда не спеша, затем налил себе вина из пузатого графина, темно-зеленого и, как видно, тяжелого. Выпил, наконец приняв решение:
— Отправляйтесь к причалу Матерей и ждите.
Клот было открыл рот, чтобы поинтересоваться «чего ждать?», но Пелл, зная, как Борг не любит вопросы, на которые не собирается отвечать, опередил товарища, сказав:
— Сделаем в лучшем виде, хозяин.
Их отпустили легким кивком, и Пятнистый поспешил из неуютного зала, молясь Шестерым, чтобы напарник последовал за ним.
Они в молчании покинули помещение, забрали у охраны свое оружие.
— Какого шаутта? — внезапно пробурчал Клот, когда Пятнистый уже начал думать, что тот позабыл все слова. — Я надеялся, что могу наконец-то заняться своими делами.
— У нас нет своих дел. Только дела Борга. Он за это нам и платит. Хочешь снова заниматься грабежом на лесных трактах? Довольно паршивое занятие.
— Паршивее, чем залезть в дом, принадлежащий Гвинту? Он же проклят!
— Волшебник мертв уже тысячу лет, — напомнил Пелл, хотя в затылок словно холодом подуло. Он подозревал, что эта история выйдет им боком.
— Поди разбери этих волшебников. Может, и мертв. А может, и нет. Они же не люди. Такие же гнусные твари, как шаутты или асторэ, вновь вернувшиеся в наш мир. А даже если мертв — дом-то нет. Сам знаешь, какие слухи о нем ходят в Пубире. Ведь Борг же не отправит нас туда?
Отправит. Если сочтет нужным. И хрен они возразят, коли не желают кормить рыб.
— Поглядим, что он придумает.
— Хозяин — соображает, — с уважением крякнул Клот и всю дорогу вниз, спускаясь сотнями ступеней, беспечно насвистывал, быстро выкинув проблему из головы. По мнению Пелла — слишком уж быстро.

Причал Матерей — самый южный из сорока семи причалов Хлебного рынка, смердел пролитым дегтем. Он был цвета запекшейся крови, выщербленным, с острыми гранями, режущими босые ноги. С завалившейся галереей и статуями, изгаженными чайками, с полузатопленными лестницами, уходящими вниз, скрывающимися в мутной воде, на поверхности которой плавало много мусора, сброшенного с швартующихся торговых лодок. От нее явственно несло гнилым луком и нечистотами.
Пелл терпеть не мог сюда приходить, дышать тяжелой вонью, пачкать ботинки в грязи, чаячьем помете, оскальзываться на гнилых овощах, а после, вернувшись в снимаемые комнаты, оплачивать прачку, ванну и мыться, чтобы хоть как-то избавиться от запаха помойки, в которую жители Пубира превратили некогда прекрасную постройку.
Большую часть дня на причале было относительно пусто. Многолюдная толкотня случалась лишь рано утром, когда торговцы Осеннего Рога, самого дальнего прибрежного района, привозили сюда свой товар.
Теперь же здесь оказались лишь пара пьянчуг-грузчиков, уже вдрызг нажравшихся дешевого пойла, которое некоторые осмеливались именовать вином, да несколько босоногих мальчишек, плевать хотевших на грязь и удивших морских собак — маленьких шипастых полосатых рыбешек, прожорливых, точно оголодавшие львы.
Клот, выгнав из-под навеса, сооруженного из полосатой ткани, местного сторожа и без колебаний растянувшись на несвежем матрасе, заснул. Пелл, с завистью посмотрев на товарища — с блохами он соседствовать не желал, — маялся следующие два часа, слушал плеск волн и ходил из угла в угол, точно запертый в клетке зверь.
Когда солнце пошло на убыль, а тени окрепли, из-за острого крыла Хлебного рынка показалась узкая, лакированная восьмивесельная лодка. Она двигалась легко и стремительно, разрезая воду, как дельфиний плавник. Весла поднимались, словно в такт ударам чьего-то сердца. Споро, профессионально, безупречно.
Пелл, выругавшись от облегчения, что наконец-то о них вспомнили, несильно пнул Клота ногой в бедро. Тот резко всхрапнул, распахнул глаза, одновременно хватаясь за висевший на поясе нож, узнал приятеля и протяжно зевнул, скребя спину:
— Шаутт дери… Что так чешется?
— Блохи в старой соломе. Или клопы передают тебе привет, — безжалостно ответил ему Пятнистый. — Шевелись давай. За нами приехали.
Лодка скользнула мимо пирса, и оба громилы, не дожидаясь остановки, спрыгнули на корму, усевшись на лавку, между молчаливых мускулистых гребцов. Они знали порядок, так что ни о чем не спрашивали. Их привезут на место, там все и выяснится.
Пока пересекали огромную гавань, в прошлом бывшую жилыми кварталами Пубира, Клот вновь задремал, а потом и вовсе захрапел. Пелл же мрачно смотрел, как на кораблях суетятся торговцы, а Пубир, словно неспешный старик, закутывается в длинный плащ, сотканный из тяжелых, острых теней. Они настигали уходящий закатный свет, резали его на части, рассекали и гнали по колоссальной воронке, в которой некогда выстроили город. Прыгали по каскадам кварталов, подминали башни, скрывали балконы и поглощали древние укрепления.
Тени на несколько долгих минут стали главными властителями легендарного города. Но они шарахнулись в стороны и отступили, когда на улицах начали пробуждаться звезды.
Пелл знал их всех.
Одна большая, похожая на желтый бриллиант, пульсировавшая над землей, точно сердце гиганта. Тигриный глаз — самый яркий маяк обитаемого мира, который некогда создала ученица Скованного, Арила Эрсте из Шаруда. Старые моряки, которые давно уже не смеют выходить в море, любят болтать, что возлюбленная Тиона выстроила подобное и в других частях света. То ли семь. То ли двадцать. И что ей помогал Войс, сплетая свой ветер с ее пламенем. Но до нынешних времен дожил лишь один из многих — пубирский маяк.
Остальные огни бывшей столицы Единого королевства существовали задолго до последних великих волшебников. После Катаклизма магия стала слабеть, они гасли один за одним, словно слабое пламя свечей на ураганном ветру, и исчезли почти все. Осталось лишь несколько, явно хранимые Шестерыми, чтобы люди знали, что потеряли в веках.
Тепло-оранжевые, трепетные, они пробуждались на ребристых стелах, стоило лишь солнцу скрыться за горным кряжем, и гасли, когда первые бледно-розовые лучи тянулись из моря.
Четыре сияли в порту.
Девять — дорогим ожерельем протянулись вдоль канала Герцогов.
Три, видимых издали, как и маяк, располагались там, где когда-то находился королевский дворец.
Один — на стене старой заброшенной крепости, в которой обитали лишь дикие мартышки.
Два — в море, откуда вырастал Паук. Они двумя тусклыми, едва различимыми пятнами пробивались сквозь толщу воды.
И еще семь, с моря не заметные, прятал за каменными телами домов разросшийся город, но Пятнистый прекрасно помнил, где они находятся. В самых нищих кварталах, в лабиринте тесных вонючих переулков, под нависающими балконами, переходами и спусками в подземные улицы.
Лодка пересекла гавань и, проигнорировав порт, двинулась на юг, вдоль каменистой набережной, к аркам, торчащим из воды, словно китовые ребра. На них были закреплены фонари, чтобы с берега сразу видели, кто приближается.
Квартал Каштановой Росы уже многие века считался городом в городе, где селились самые богатые торговцы: короли шелков, пряностей, специй и древних диковин. Овцы, которых нежно и заботливо стриг Ночной Клан, дабы набивать свои подвалы золотыми марками и пускать деньги в оборот, ссужая их благородным, даря подарки генералам и оплачивая тысячи глаз, ушей да языков, что верно служили истинным правителям Пубира.
Овец берегли. Овец охраняли. И не допускали к их жилью и семьям тех, кто мог причинить им мало-мальское беспокойство. Обычным горожанам вход в квартал Каштановой Росы был заказан. Охранники, патрулирующие улицы, не отличались вежливыми манерами и были довольно суровы к чужакам. И Пелл подумал: как поклонники Вэйрэна проникли сюда? Кто позволил?
Впрочем, не его ума дело. Пусть отступников среди жителей ищет Борг.
Чужакам, может, вход и был запрещен, но не Ночному Клану. Узнав лодку, стража подняла решетку, пропуская их внутрь.
Пятнистый привычно толкнул Клота:
— Проснись.
Тот похлопал глазами, огляделся и сказал невпопад:
— Так ведь ночь же. — Подумал и, отойдя от сна, буркнул: — А, шаутт… Точно. Мы же куда-то плыли. Куда мы плыли-то?
Пелл вздохнул, гадая, за что Шестеро его так наказывают. Но, по счастью, отвечать не пришлось. Появилась маленькая пристань, где на пустых бочках сидели трое крепких мужиков в старых кирасах.
Клот вылез первым, зевая и не думая подвинуться, чтобы дать дорогу Пятнистому. Пришлось оттеснить его плечом.
— Наверх, — сказал один из стражников, даже не поднявшись. — Это ваше.
Кивнул на сверток. Клот поднял его, развернул грязную тряпку, достал короткие мечи. Выглядели они не очень, особенно ножны — все потертые и старые. Громила обнажил оружие, придирчиво изучил узкий клинок, попробовал пальцем режущую кромку.
— Ничего так. — Один кинул напарнику, второй начал крепить к своему поясу, рядом с ножом.
Лодка ушла, а бандиты поднялись по лесенке на улицу, которую освещала единственная жаровня с чадящим маслом. От темной стены отделилась тень, остановилась на границе света.
Высокая женщина лет тридцати пяти, статная шатенка с волосами, собранными в две косы, улитками уложенные на голове. Было непривычно видеть ее в светло-серой рубашке с широкими рукавами и коротких штанах точно такого же цвета, да еще и босой.
Чаще всего она щеголяла в платьях с глубоким вырезом и обожала лазоревые кружевные юбки, с разрезами до бедер, по новой моде Соланки. Женщина обращала на себя много мужских взглядов.
Особенно разрезы.
Особенно бедра.
Пелл часто с трудом мог заставить себя отвести глаза, приказывая смотреть лишь на шелковый шейный платок Шарлотты, в ту точку, где находилась круглая турмалиновая брошь, под цвет глаз сойки. Фарфоровая кукла в кружевах частенько ему снилась, но он знал свое место и, в отличие от Клота, не собирался к ней подходить, не говоря уже о том, чтобы трогать.
— За мной. — Голос у нее был хриплый, и Пятнистый подумал, что он совершенно не подходит для подобной оболочки. Это все равно что обнаружить старую ржавчину на прекрасном клинке.
— Можно узнать, что мы должны сделать? — поинтересовался он, не двигаясь с места, и вновь прозвучало, уже гораздо злее:
— За мной.
Конечно, они послушались. Кто хочет спорить с сойкой? Но Клот недовольно и достаточно громко заворчал. А потом, не выдержав, спросил, когда они прошли несколько темных улиц, разминувшись с патрулем стражи, которая их «не заметила».
— Мы чего? Правда полезем в дом Гвинта? Слушай, Шарлотта, это не очень хорошо.
Та посмотрела на них через плечо, не сбавляя шага.
— Ты, мой дружок, — собака. А хорошая собака выполняет приказы, а не тявкает зазря. Намек понятен?
Прежде чем Клот ответил, Пятнистый негромко произнес:
— Мы делаем то, что прикажет Борг. Но не сможем ничем помочь тебе, если не поймем, чего хозяин от нас ждет.
— Он ждет от вас, чтобы вы слушались меня. А теперь заткнитесь, пока мы не придем.
Минут пятнадцать они кружили в лабиринте проулков, старательно избегая освещенных участков, словно хоть кто-то мог бы их остановить. Когда дорога начала подниматься от моря, забираться вверх, на маленькую гору, застроенную, точно муравейник, древними особняками, скрытыми в садах, Шарлотта сказала:
— Пятнистый. Ты вроде поумнее в вашей паре. Давай вместе подумаем, что мы знаем о доме Гвинта?
— Что он проклят и любой, кто войдет туда, приобретет несчастье на свою задницу.
— Превосходно. — В ее голосе прозвучала насмешка. — Теперь пораскинь мозгами, с чего проповедники Вэйрэна там обосновались?
— Говорят, Вэйрэн обладает силой. Его проповедница, Рукавичка, выжила, когда её проткнули болтом. И убила шауттов. Много шауттов. Почему бы асторэ не дать своим последователям толику силы? Она ведь может защитить от проклятья?
— Вполне неплохо для каторжника, — благосклонно кивнула сойка. — Что-нибудь еще?
— К тому же несчастье на свою задницу они приобрели. Ведь мы… ты идешь туда не просто для того, чтобы пожелать им чудесных дней в Пубире.
Внезапно она оказалась рядом с ним, так, что Пеллу пришлось резко остановиться, чтобы не врезаться в сойку. Шарлотта взяла его за подбородок, и он ощутил, как холодны пальцы, потянула вниз, заставляя смотреть в глаза.
— Удивительно. Ты еще и шутить умеешь. — Смешок ему совсем не понравился, и он мысленно выругал себя, что не сдержал язык за зубами, привлекая к себе лишнее внимание той, кого не стоило.
— А может, они вообще не знали, что дом Гвинта проклят? — предположил Клот, и Пелл с облегчением вздохнул, когда она отпустила его.
— Правда в том, мои дорогие собачки, что никакого проклятья не существует.
Ее заявление заставило бандитов переглянуться.
— Ну. Это. Так чего? Ложь, что ли? Враки? — потрясенно спросил Клот, и на его лице читалась совершенно детская обида.
— Ах, какая прозорливость. — Ее босые ноги двигались абсолютно бесшумно, она все дальше и дальше увлекала напарников в гору, мимо высоких кованых заборов со спящими сливовыми садами, старыми и умирающими, словно бы появившимися из прошлой эпохи. — Это дом Ночного Клана. Иногда в нем кто-то жил. В последние годы — Лавиани. Помните такую?
Разумеется, они помнили.
— А проклятье? — Пелл не позволил сбить себя с толку.
— Этой легенде несколько веков. Быть может, оно и существовало во времена Катаклизма, да давно выветрилось.
— Ты все это говоришь, чтобы мы вошли внутрь? — Клот хмыкнул. — А сама-то небось останешься.
— Экий подозрительный песик, — рассмеялась сойка. — Я это говорю, чтобы твой хвостик не дрожал и ты не испугался первой же тени или стука зубов своего приятеля. Не желаю, чтобы ты засадил ему в живот болт из страха.
— Так что? Мы вместе идем туда?
— Конечно. Борг желает знать, кто поселился там без его разрешения.
Клот внезапно хлопнул себя по лбу.
— А если Лавиани вернулась?!
Теперь уже Шарлотта остановилась и на мгновение прикусила губу, размышляя. Было видно, что о таком варианте она не думала.
— Сомневаюсь, что она вернется. Шрев, Клеро, Квинт и Сегу загнали ее на край мира.
— От них нет вестей, — напомнил Пятнистый. — И уже давно.
— Что же? Ты хочешь сказать, она одна справилась с четверыми? Лавиани та еще крыса, но она не всесильна. И ей незачем возвращаться назад, незачем якшаться с Вэйрэном.
Пелл хотел было сказать, что у беловолосой сойки есть весомая причина вновь оказаться в Пубире, он с этой причиной встречался не далее как несколько часов назад. Борг все еще жив, а Пятнистый помнил, что обычно Лавиани доводила дела до конца, за что ее и боятся. Но сказал нейтрально:
— Может, и так.
— Так. За домом наблюдают уже несколько часов. Там мужчины, огонь они разумно не зажигают и сидят тихо. Борг хочет, чтобы мы доставили их ему живыми.
— Ну коли сопротивляться не будут, — улыбнулся Клот.
— Живыми! — От хорошего настроения Шарлотты ничего не осталось. — Ваша задача не дать им убежать. Стреляйте по ногам, если их там много, а я буду занята.
Пелл подумал, что приказать стрелять это, конечно, здорово, но вот попасть во мраке, да еще и в ногу, да так, чтобы не дай Шестеро не перебить артерию… Довольно сложная задача.
— Мы не лучшие стрелки. Мы больше по другим делам. Запугать или там прикончить.
— А этих надо взять живыми и, когда они начнут разбегаться, точно крысы, как случилось с другими, остановить. Ловите их как хотите, хоть сетью, хоть молитвами, но никто не должен удрать, иначе Борг будет зол. И зол не на меня.
Дома разошлись, и перед ними оказался обрушенный временем забор, который никто и не думал восстанавливать. К границам жилья Гвинта, находящегося на самой вершине холма, старались не подходить.
Шарлотта же перешагнула через раскрошившиеся камни и вошла в темный, заросший сад, мягко ступая босыми ногами, не боясь ни змей, ни острых веток, ни колючек. Почти сразу же рядом застрекотала цикада, смолкла, заставив сойку остановиться.
Кусты зашуршали, и Пелл наполовину вытащил меч из ножен, но та показала ему раскрытую ладонь, прося не торопиться с действиями.
Невысокий человек в темной одежде появился рядом с женщиной, сказав тихо:
— Они в доме. Двое или трое. Сидят с середины дня, между собой не разговаривают, огонь не зажигают.
— Не зажигают, значит. Ну и мы не будем, — нехорошо усмехнулась Шарлотта. — Вы наблюдаете за другим выходом?
— Да.
— Не дайте им убежать. Если я не позову, внутрь не входить.
Человек кивнул, скрылся во мраке.
Они прошли через весь сад. Густой, совершенно дикий и немного жутковатый из-за искореженных стволов. В таких местах стоило бы прятаться шауттам, которые, говорят, снова ходят среди людей.
Облака закрыли луну, идти во мраке приходилось осторожно, но Клот все равно споткнулся и обязательно бы грохнулся, не поддержи его Пелл.
— Плохой расклад, — честно сказал Пятнистый. — Ты видишь в темноте, а мы нет. Помощники из нас никудышные. Давай дождемся утра.
Сойка подумала несколько мгновений:
— Арбалеты оставьте. Их не больше трех, я справлюсь сама, просто держитесь позади. И не проткните меня своими железками!
Они расстегнули ремни, сняли висевшие за спинами тяжелые арбалеты, оставили сумки с болтами и обнажили мечи.
Трехэтажный особняк из темного камня, казалось, сам приполз к ним. Вылез из зарослей уродливым калекой, заставив даже страшные деревья расступиться, тихим скрипом распахнутых ставней приветствуя незваных гостей. За ним плохо следили и выглядел он неважно — весь в трещинах, накренившийся и с «язвами» по стенам, точно прокаженный.
Когда-то он бы великолепен, и великому волшебнику можно было не стыдиться здесь бывать, но все это теперь в далеком прошлом. Ночной Клан латал свое «наследие», но делал это из рук вон плохо, чтобы только не развалилось.
Несмотря на слова сойки, что проклятья не существует, Пятнистый осознал, что ладонь на рукояти меча вспотела. Не так-то просто справиться со страхом и поверить Шарлотте. Он допускал мысль, что она солгала, лишь бы они пошли вместе с ней.
Дверь была заперта, и сойка, показав им жестом остаться, скрылась за углом. Клот сплюнул:
— Дурное место.
Пятнистый ничего не сказал. Во-первых, был согласен. Во-вторых, не хотел, издавать хоть какие-то звуки. Мало ли… кто или что их услышит.
За дверью раздался шорох, и они не сговариваясь отпрянули в разные стороны, прижались к стене, но это оказалась сойка.
— Жди здесь, — тихо прошептала она Клоту. — Ты. За мной.
Пелл, кляня удачу, шагнул в темный зев коридора и резко схватил ее за плечо.
— Дай мне время, женщина! — Он старался говорить едва слышно. — Я даже рук своих не вижу.
Она зло скрипнула зубами, досадуя на эту помеху, но дождалась, когда его глаза привыкнут к мраку, все это время слушая, что происходит в доме. Однако те, кто сейчас находились в нем, затаились, словно мыши, в нору которых пробралась очень опасная куница.
Наконец перед Пеллом проступили очертания холла и стена справа. Он легко стукнул сойку по плечу, говоря тем самым, что они могут идти. Холл, коридор, несколько больших комнат, совершенно пустых, лестница, кладовки, кухня.
Пусто. Везде пусто. Никаких следов пребывания людей. Никакой мебели. Никаких вещей. Не было ни свечей, ни дров. Пятнистый готов был положить голову на плаху, что печь не топили уже очень давно и никто не разжигал очагов и каминов не только сегодня, хотя в Пубире и наступила зима, пускай она и была всегда довольно теплой для этой части материка.
Наверху, прямо над ними, что-то упало, заставив незваных гостей остановиться, но звук больше не повторился. Сойка направилась к лестнице, и Пелл, потея и подозревая неприятности, нехотя поплелся за ней.
Хоть бы пронесло. Если здесь чудовище, то пусть оно схватит эту дурную бабу, утащит на ту сторону, лишь бы его не заметило.
Наверху пахло сыростью и старым, гниющим деревом, а еще капала вода. Непонятно откуда, но это «кап-кап-кап» выводило из себя и… пугало. Пятнистый подумал, что он за пять лет столько не боялся, как за десяток минут, проведенных в доме, имевшем самую дурную славу в Пубире.
Он не увидел, но почувствовал движение за спиной, так, что по коже пробежал холодок от легкого ветра. Шарлотта среагировала мгновенно: ловко проскользнула мимо бандита и прежде, чем он успел опомниться, бесшумно скрылась в поперечном коридоре, оставив Пелла наедине с тьмой.
— Проклятье! — не сдержавшись, произнес он, мучительно размышляя, что делать дальше.
Ему совершенно не улыбалось бродить во мраке в одиночестве. Без сойки он ощутил себя маленьким слепым зверьком, который, куда бы ни пошел, в любом случае забредет в разверзнутую зубастую пасть притаившегося чудовища.
Пелл много времени провел на улицах и знал, как выжить. Поэтому послал все к шауттам, решив выбираться. В сад, к Клоту. А если у него потом спросят, почему он не последовал за сойкой, он что-нибудь наплетет.
Услышал шорох, пошел проверить. Погнался за другим и… оказался в саду. С кем не бывает? Только подальше от этой жуткой хибары, в которой могла жить только психованная Лавиани.
Вниз! Но сперва убрать меч. Эта проклятая железка хороша во время рубки на свободном пространстве, но здесь любой неловкий взмах — и она скорее врежется в стенку, чем в чужую плоть. Тут куда лучше подойдет кое-что другое.
Он потянулся за спину, туда, где на поясе висел отличный, чуть широковатый соланкский нож, но его пальцы хватанули лишь пустоту. В ножнах ничего.
Абсолютно ничего.
За несколько мгновений Пятнистый перебрал в голове несколько вариантов, и ни один ему не понравился. Нет. Он не мог выронить оружие. А значит…
Что-то холодное, словно льдинка, острое, как осиное жало, слабо, но решительно кольнуло его прямо под затылком, и Пелл замер, осторожно отодвинув руку от меча. Тот, кто стоял за спиной, ничего не говорил и не собирался убивать сразу, иначе бы уже сделал это. Всего-то надо надавить сильнее — и нож войдет прямо под основание черепа. Даже не успеешь осознать, что мертв.
Его толкнули в плечо, направляя туда, где совсем недавно скрылась Шарлотта. Пятнистому показалось, что от незнакомца пахнет слабым тлением, застарелой мертвечиной… так слабо, что сперва и не поймешь, отчего так мерзко.
Громила шел, стараясь не торопиться и не давать повода прикончить себя, и холодное маленькое жало ни на мгновение не ослабляло давления. Сторонники Вэйрэна не безобидные овечки.
Пока прошли коридор, рубашка и жилет Пелла насквозь пропитались потом. Комната, в которой они очутились, казалась бесконечной, он не видел стен и решил, что это зал. Такой же пустой и заброшенный, как и все остальные помещения.
— Лучше тебе его отпустить, — раздался из темноты негромкий голос Шарлотты, в котором явственно слышалась угроза.
— Он так ценен? — Тот, кто удерживал жизнь Пятнистого на кончике ножа, сказал первые слова, и его голос сильно удивил бывшего каторжника.
Странный. Тонкий. Высокий. Почти женственный.
— Сегу? — недоверчиво спросила сойка.
— Ну… почти, — рассмеялся тот, но нож от затылка Пелла не убрал.
— Какого шаутта?! Где тебя носило все эти месяцы?! Где Клеро с этим жирным скользким ублюдком? Где Шрев?!
— Гораздо ближе, чем тебе кажется, — раздался новый голос из мрака.
— Вы. Оба. Что изображено у меня на спине?! — внезапно спросила Шарлотта.
— Легкий вопрос, — ответил Шрев. — Лисьи хвосты.
Сегу негромко рассмеялся за спиной Пелла, и острое жало осы наконец-то перестало касаться его шеи.

Глава вторая
…ПТИЧЬИ ПЕРЬЯ

Память ненадежна и зыбка, точно облака на небе. Стоит подуть слабому ветру, и они двинутся прочь, изменят форму или вовсе рассеются. То же самое с нашей памятью. Что мы помнили — уходит. И через десятки лет на прошлом лишь мутная пленка, словно на старом зеркале. Не разобрать отражение.
Но я помню. Помню. Мне говорили об этом, пускай все остальные уже забыли. Легенда, что когда-то была реальностью. Континент содрогался от боли. Он пришел раненый, едва живой, пахнущий гарью, кровью и смертью. Его братья и сестры, те, кто не вступил в войну на стороне Тиона или Скованного, последние из великих рыцарей-таувинов, устремились в Пустынь, чтобы сразиться с шауттами и умереть. Он же, устав от войны, отправился на юг, принеся дар в старую столицу королей, отдал свои знания, силу и опыт людям, что не заслуживали доверия. Он учил их, зная, как они используют его способности. И когда спросили его имя, таувин указал на свой щит. Сказал, что имена мертвы с приходом Катаклизма. И теперь он лишь птица. Сойка.
Так и повелось.
Забытые легенды Пубира. Том 2

В рассветном свете, нежно-коралловом и удивительно мягком, Перст казался вырубленным из розовой пушистой пены. Он высился над гаванью совершенно нереальный, словно впитал в себя каждый луч молодого солнца.
Лодка приближалась к нему стремительно, гребцы налегали на весла, будто за ними гнался сам Скованный. Клот опять захрапел, и Пятнистый, не спавший с прошлого утра, завидовал приятелю. Шарлотта сидела на корме, хмурилась после разговора со Шревом, который провела наедине, и оставалось только предполагать, что он ей рассказал. Сегу, в длинном темном плаще с огромным капюшоном, практически не поднимал головы, молчал, и его лица нельзя было разглядеть. Впрочем, Пелл и не пытался. Больно надо лезть к сойке.
Зато Шрева рассмотреть можно было во всех подробностях. Этот-то и не думал прятаться. За всю жизнь бандит видел главу соек три или четыре раза, однако успел запомнить, как тот выглядит. Теперь же он… изменился.
Его кожа стала ярко-алой, бугристой, оплавленной, в застывших жгутах рубцов и плохо заживающей.
Создавалось впечатление, что его сунули головой в камин или же… кто-то попросту содрал с Шрева лицо, и теперь на прежнем месте, израненном и изуродованном, пыталось вырасти новое.
Но не очень-то и успешно.
Справа еще вышло более-менее сносно, а вот левая сторона — без слез не взглянешь. Вместо глаза белое бельмо, ссохшееся и больше похожее на изюм. Нижнее веко оттянуто вниз и все время слезится. От уха осталось одно воспоминание, на его месте какой-то бугорок, да и волос на этой части головы нет — лишь розовая запекшаяся корка. Губа обезображена, искривлена и открывает несколько зубов, отчего создается впечатление, что Шрев постоянно жутко улыбается — скалится, точно череп.
Мерзкое зрелище.
Пятнистый лучше бы согласился провести в колодках еще пару лет, чем получить такой подарочек. Неужели это Лавиани так отделала Шрева? С нее станется.
Пятнистый не понимал, почему Шарлотта приказала им с Клотом плыть вместе с сойками. Зачем они в Персте? Сейчас оба громилы бесполезны, и подобные сопровождающие людям с татуировками на спинах абсолютно не нужны.
Был какой-то подвох. Но какой?
Под ложечкой снова засосало, и стало тревожно от неизвестности. Пятнистый страшно не любил находиться поблизости от соек. Он был исполнительным человеком, делал темную работу и никогда не лез туда, где водилась большая рыба. Теперь же выходило, что он попал сразу между трех акул, а проклятый Клот дрыхнет и даже в ус не дует.
У него были и другие вопросы. Что случилось со Шревом? Где тот пропадал? Почему он вернулся в Пубир, но не пришел к Боргу? И почему они едут к нему сейчас? И как это все связано со сторонниками Вэйрэна?
Они миновали Перст, и Пятнистый удивленно выпрямился — их путь лежал не туда.
— Ты нервничаешь, — сказал Шрев.
Голос-то у него совсем не изменился, в отличие от лица.
— Да, — признал бандит, не видя смысла юлить.
— А твой приятель — нет.
— Ну… — Пелл помедлил, вспоминая сложное слово, которое как-то произнесла Нэ. — У него отсутствует чувство самосохранения.
Он мог поклясться, что Шрев понимающе усмехнулся.
— Расскажи мне о старухе. — Этот вопрос заставил бандита вздрогнуть, и он суеверно подумал: неужели сойка может читать его мысли?! — О Нэ. Шарлотта сказала, что в последние годы ты частый гость у нее.
— Верно, — признал Пятнистый. — Борг, точнее, его помощник передавал для нее записки. Она писала ответы. Мы просто мотались в ее башню и носили почту. Легкая работа.
— Часто вы к ней ходите?
— Когда как. Иногда раз в месяц, иногда каждую неделю. Все зависит от желаний Борга.
— У нее есть помощник, мальчишка.
— Да. Вир. Высокий парень. Ничего о нем не знаю. Почти с ним не говорил. Болтали, что Нэ взяла его с улицы и спрятала под своим крылышком. А до этого он промышлял в Сонных кварталах с бандой мелюзги. Обчищал карманы дуралеев.
Шрев кивнул и больше вопросов не задавал.
Лодка между тем приблизилась к Хлебному рынку, высадив пассажиров на причале Матерей, и Шрев скрыл лицо под капюшоном. Шарлотта уверенно вошла в мрачный зев: квадратный коридор с множеством ответвлений, ведущих к складам, торговым рядам, залам и магазинам. Здесь был мир купцов, двенадцать этажей цен, товаров, отчаянного торга, состояний, долгов, обмана, ценностей и контрабанды, пропитанные запахом специй, пряностей, духов и непонятных порошков, мяса, рыбы, овощей и даже сдохших крыс.
Здесь можно без труда найти вещь, которую нельзя купить нигде в другой части обитаемого мира. Любую редкость. Включая исподнее прежнего герцога, мэлга или даже, чем шаутт не шутит, — самого Скованного. Только деньги плати.
На Хлебном рынке легко затеряться, запутаться среди лестниц, каморок, складских помещений и торговых рядов. Легко заблудиться. Легко найти нечто совершенно новое — изящную лестницу, медную колонну, чудесный альков или таинственный бассейн с перламутровой водой, хотя, казалось, ты был здесь сотню раз и знаешь каждый поворот. Легко разбогатеть. И так же легко все потерять. В том числе и жизнь.
Здесь люди жили годами. Десятилетиями. Поколениями. Передавая лавки и магазины по наследству. Создавая семьи. Рождаясь и умирая. Город в городе. Мир галдящих сорок, мудрых воронов, беспечных попугаев и опасных, прячущихся в тенях сов.
Пелл не любил тут бывать. Толчея днем была бесконечной, и от духоты часто начинала болеть голова, а пустых коридоров, в которые можно свернуть с оживленных «улиц», он здраво опасался.
Нет, не потому, что местные крысы всегда зарились на имущество чужаков. Отнюдь. Пятнистый сам кого угодно скрутит в бараний рог. Просто слова о том, что тут легко заблудиться, — не пустой звук. Бывали случаи, пропавших, заплутавших в лабиринте, провалившихся в колодцы и застрявших в узких проходах случайно находили через несколько лет.
Он как-то стал свидетелем, когда работники вытаскивали кости одного такого несчастного дуралея, и не желал разделять его судьбу. Вот уж дудки.
Шарлотта же, ничуть не опасаясь, сразу ушла направо, уводя их в неприветливые, темные коридоры, едва освещенные маленькими лампадками, за которыми обычно следили местные мальчишки, но, как всегда присуще мальчишкам, делали это из рук вон плохо. Пелл не заметил момента, когда исчез Сегу — кажется, он вообще не пошел внутрь, оставшись возле лодки. Или затерялся где-то в торговых рядах, до того, как они подошли к лампадам?
— Эта… — протянул Клот и почесал спину. — А куда мы премся?
— Заткнись, — посоветовал ему напарник.
— Да я не жрал со вчерашнего дня, — попытался оправдаться тот, покосился на Шрева и все-таки замолчал. Дошло, что сойке уж точно не до страданий его нутра.
Они поднялись на этаж, прошли, выдерживая кинжальные удары ледяных сквозняков, спустились по какой-то вонявшей мочой лестнице, через пять арок, увитых каменными розами, через драные тряпки, висевшие в проходе вместо занавеси, вновь вышли в многолюдные места, оказались в толчее и заскочили в лавку, торговавшую перьями, чернилами, бумагой и прочей, на взгляд Пятнистого, не очень нужной для жизни ерундой.
Смуглая женщина в мутском платье, складчатом, украшенном яркими цветными пятнами, водила пальцем по строчкам толстенной учетной книги и лишь на мгновение отвлеклась от чтения, бросив на гостей быстрый оценивающий взгляд.
Увидела Шарлотту и вновь занялась чтением. Люди, вошедшие в ее лавку, словно бы здесь и не появлялись.
Сойка провела их в подсобку, где среди нераспакованных тюков с товаром высился заваленный свитками стеллаж. За ним оказалось еще одно помещение, даже не помещение — ниша, в которой едва мог развернуться один человек. Ни Пелл, ни Клот не успели удивиться, когда Шрев оттеснил Шарлотту в сторону, нажал на скрытую пружину и отодвинул фрагмент стены.
Лицо облизал сквозняк, словно шакал-падальщик смердящий сыростью, старым затхлым погребом и крысиным пометом.
— Там темно, — сказала убийца и кивнула на стену. — Возьмите фонарь и смотрите под ноги.
Три ступеньки и круглый коридор, мягко уходящий вниз, во мрак. По нему было легко идти, даже человеку габаритов Пятнистого. Знавал он и куда более узкие проходы и низкие потолки. Впрочем, сейчас его больше беспокоило то, что ему открыли какой-то секретный путь, о которым он знать не должен. Мысли в голову лезли самые дурные.
— Не нервничай, — внезапно произнес Шрев, даже не обернувшись. — Вас ведут не на заклание.
— Заклание? — не понял Клот, но его проигнорировали.
— Ты умеешь читать мысли? — мрачно спросил Пятнистый.
— Просто хорошо понимаю людей. Некоторых из них. — В словах сойки проскользнула насмешка.
Были еще ступеньки. Немного. Пять. Коридор. Затем десять. Коридор. Двенадцать. Двадцать. Но все время они неуклонно спускались сквозь затхлую влажную вонь, и Пелл подумал о том, что, хоть он и потерял ориентацию в пространстве, выходило, сейчас они где-то на самом «дне» Хлебного рынка, так как по всем прикидкам опустились ниже этажа, который теперь считался первым, поскольку все, что под ним, поглотило море.
Коридор закончился дверью, ведущей в пропасть. Сперва Пятнистый решил, что перед ним колодец (внизу громко плескалась вода и едко пахло горькой солью), но затем поднес фонарь поближе и увидел вертикальную шахту, уводящую вверх. Никаких скоб, чтобы подняться, не было.
— Отойди, — предупредила Шарлотта. — Руку оторвет.
Он поспешно шагнул назад, и через несколько секунд сверху опустилась круглая платформа, закрыв собой колодец. Клот вытаращился на нее, пытаясь понять, как она двигается.
— Это что же? — пробормотал громила. — Магия, что ли?
— Магии давно нет, — буркнул Пелл, но заметил, что уродливое лицо Шрева, снявшего капюшон, исказила кривая ухмылка.
— Ты — со мной, — сказала сойка Клоту, ступая на круг, который, вопреки всем ожиданиям, не провалился под ней и не увлек женщину за собой в колодец.
Тот тут же осклабился, подмигнул товарищу, словно говоря: «Понял? Я был прав! Она ко мне неравнодушна!» — встал рядом, и они унеслись куда-то вверх.
Пятнистый понял, что им со Шревом предстоит подниматься следующими.
— Куда эта дорога? — На ответ надежды не было.
— В одну из секретных нор Борга. Ты служишь ему?
Почему-то этот невинный вопрос от сойки показался бандиту очень важным, и пришлось постараться подобрать верные слова:
— Я исполняю его приказы, но служу Ночному Клану. Все мы служим ему. Ведь так?
— В той или иной степени, — склонил голову Шрев, и сейчас он не казался Пятнистому страшным, грозным, опасным.
Скорее ироничным, чуть усталым и донельзя любезным. Впрочем, Пелл не заблуждался, понимая, насколько быстро перед ним появится такое же чудовище, как Лавиани. Стоит лишь нарушить правила или разочаровать его.
— И тебе нравится такая жизнь? Быть на побегушках, выбивать зубы у недовольных?
— Мне много не надо, — пожал плечами бывший каторжник. — Я одет, сыт, и на мне нет колодок. Хорошая жизнь.
Сверху опустился круг, и Шрев шагнул первым, сказав:
— Поторопись.
Когда они начали подниматься, то скорость с каждой секундой стала возрастать, стены вокруг замелькали, а уши на мгновение заложило. Пятнистый подумал, что толкни он сейчас сойку на стену, та его обдерет до костей.
Дурацкий механизм. Или магия.
Опасный.
Ощущения от такого движения оказались не из приятных, и он радовался, когда все закончилось.
Они вышли в зал с ребристым потолком, острым и каким-то несуразным. Из стрельчатых окошек лился солнечный свет, и получалось, что они где-то под самой крышей Хлебного рынка, а может, на ней, в одной из отвесных башенок, которые доселе считались недоступными… уже много веков.
— Интересно, шаутт меня забери! — Клот разглядывал скелет огромного животного с крыльями, установленный на темном базальтовом постаменте, Шарлотта же разговаривала в дальнем конце помещения с людьми, в которых Пятнистый узнал наемников из личной охраны Борга.
— Это ж кошка, что ли? — Товарищ коснулся толстенной почерневшей кости на лапе. — Похожа на кошку. Клычищи-то какие! А крылья-то ей на хрена?
Пелл с интересом изучил неведомую тварь. Подобных он никогда не видел, и вряд ли их кто-то вообще встречал в последнюю тысячу лет. И слава Шестерым, человека она бы сожрала с легкостью.
— Какой только дряни не было до Катаклизма, — сказал бандит. — Хорошо, что все они сдохли.
— Кто они? — не понял Клот.
— Великие волшебники.
— Это великий волшебник?! — вытаращился тот.
Пелл лишь покачал головой, сожалея, что башка напарника с каждым днем все меньше и меньше соображает. Еще месяц приема порошка, и Клот будет напоминать кабачок — у того примерно столько же мыслей, эмоций и рассудка, как у подсевшего на мутскую дрянь.
Громко лязгнул замок на двери, появился давешний тощий хромой субъект, оглядел пришедших, недоверчиво уставился на Шрева, сказав:
— Проходите. Он ждет.
Пятнистый думал, что они останутся в зале, но Шарлотта решительным жестом, который исключал разные трактовки, заставила идти следом. Охранники попытались их разоружить, но сойка с иронией рассмеялась:
— Серьезно?! Когда с Боргом будут две сойки?
— Таковы правила, — несколько неуверенно произнес наемник.
— Правила здесь устанавливаю я. Или же ты хочешь поговорить со Шревом? Так только скажи.
Никому из охраны этого точно не хотелось, и, пожав плечами, громилы отступили в сторону, открыв дорогу.
Комната, в которую они попали, на удивление выглядела простой и скромной. Кровать в углу, небольшой стол с кувшином воды, решетчатое окно, грязно-лиловые каменные стены. Даже удивительно: после прежнего просторного зала попасть в такую… обыденность.
Борг сидел на кровати, в расстегнутой длинной рубахе, с голыми ногами, и сразу становилось понятно, что он спал и этот визит стал для него полной неожиданностью. Глава Ночного Клана смотрел на пришедших с плохо скрываемым раздражением.
Пятнистый прижался спиной к дверному косяку, желая стать как можно незаметнее, что при его росте и внешности в таком маленьком помещении оказалось невыполнимой задачей.
«Какого шаутта мы тут делаем?!» — в очередной раз подумал он.
Борг несколько секунд смотрел на невозмутимое лицо Шрева, затем хрипло спросил:
— Мертва?
— Нет, — последовал спокойный ответ.
Лошадиное лицо Борга налилось кровью:
— Нет, значит, — веско сказал он и шевельнул пальцем.
Хромой помощник подал ему штаны с широкими помочами, и старик оделся, еще больше помрачнев:
— Тогда какой той стороны ты вернулся назад?!
— Не стоит повышать голос, — мягко попросил Шрев, и у Пятнистого от его тона мурашки пробежали по телу. Он очень, просто очень захотел оказаться как можно дальше отсюда.
— Не стоит?! — мгновенно взорвался Борг. — Это была простая работа! Ты сам сказал! Ты взял троих соек и бесконечное количество других людей и ушел на север. И вот теперь, спустя месяцы, возвращаешься с пустыми руками?! Ты заставляешь думать, что бесполезен для Ночного Клана! Сегодня же собирайся и сваливай из Пубира! Найди мне ее!
— Лавиани сейчас не важна.
Борг подавился словами, словно не веря своим ушам, вдохнул, выдохнул несколько раз и спросил свистящим шепотом:
— А что же тогда важно?
— Вэйрэн. Его вера, его последователи, его сила и все, что он может принести Пубиру.
— С этим я могу справиться и без твоего присутствия. Пубир не отвернется от старых богов. Он не придет в этот город, пока я жив.
— В этом-то и проблема, — печально вздохнул глава соек, переглянувшись с Шарлоттой. — Ты стал слишком много решать. Золотые задавлены тобой и делают так, как скажешь. Признаюсь, в этом часть моей вины — я слишком сильно напугал их когда-то, и они превратились в бесполезных кукол. А с ними и Ночной Клан стал похож на жирных успешных торговцев. Нас все чаще игнорируют, все чаще перестают воспринимать серьезно. Свои же люди в других герцогствах. Сойки сбиваются с ног, чтобы решать проблемы и латать дыры, из-за твоей политики мы теряем уважение. Путь торгашей — это дорога в никуда. Я говорил с Золотыми…
— За моей спиной?!
— …и они согласны с тем, что тебе пора на покой.
Борг свирепо уставился на Шрева, сказал с тихой угрозой:
— Ты забываешься, мальчик.
— Мальчик? То время утекло, старик. Я уже не ребенок, которого нашла Лавиани и учила вместе со своим отпрыском. Но я помню те славные дни. Поэтому слезь с трона и живи, ни в чем не нуждаясь. К тебе будут относиться с уважением.
— Уважение?! — Борг словно выплюнул это слово. — А если не слезу? Что сделаешь? А?
Возникла тяжелая пауза, и Пелл был готов поклясться, что если бы сейчас мимо них пролетела муха, то это был бы самый громкий звук во вселенной.
— Ничего, — нехорошо ухмыльнулся глава Ночного Клана. — Никто из вас. Ни Клеро, ни Краз… никто ничего не сможет мне сделать. Вы не Лавиани.
— Да, — признал Шрев. — К сожалению, мы не Лавиани. В ней был изъян, в нас нет. И поэтому мы не можем причинить тебе вред. Но он-то, в отличие от нас, на это способен.
Шарлотта щелкнула пальцами, и через мгновение в ответ щелкнула тетива арбалета. Звук был, словно кто-то воткнул нож в сырую доску.
Пятнистый, открыв рот, смотрел на болт, по летки засевший в груди Борга. На светлой рубашке быстро расползалось темное пятно.
— Хо-хо! — сказал Клот, счастливо улыбаясь и опуская разряженное оружие. — Это было легко!
Пелл же, осознав, что произошло, закрыл глаза, понимая: напарник только что шагнул в пропасть и увлек его за собой.

У раковой похлебки был вкус мертвечины, а пиво смердело сгнившей плотью. Пелл морщился от этого дурацкого наваждения и мрачно косился на вечно мутную воду канала. Ему то и дело казалось, что в него целятся из арбалета.
Лопатками чувствовал. Затылком.
Нервный холодок мурашками пробегал по спине, и это заставляло все время вздрагивать, озираться и злиться на себя.
Он не привык бояться.
Между тем Пубир жил своей жизнью и даже не знал о том, что случилось несколько дней назад. А вот Пятнистый знал, а потому продолжал нервничать. Он подумывал оставить город, свалить куда подальше, быть может, в другую страну, да хоть на Летос, лишь бы его не нашли.
Но умом Пелл понимал, что ему далеко до Лавиани и ее способностей. И уж его-то сойки точно найдут. Бегство это признание. Он признается, что боится за свою жизнь, потому что слишком много видел и даже… участвовал, пускай и не сделав ничего значительного.
— Ага! — Голос Клота за спиной едва не заставил его вздрогнуть.
Пятнистый с трудом сдержался, лишь скрипнул зубами, наблюдая, как ухмыляющийся товарищ плюхается на стул напротив.
— Чего рожа такая кислая? Хм… — Клот подвинул к себе нетронутую тарелку с похлебкой, потянул носом. — Чего не жрешь? Ну я поем.
Взял ложку, не дожидаясь позволения, начал есть, затем ткнул пальцем в кружку с пивом:
— Тоже не будешь?
— Иди на хрен!
Клот рассмеялся и махнул мальчишке-разносчику:
— Две неси!
Он начал есть, щурясь, когда из-за пасмурных облаков проглядывало солнце и светило ему прямо в глаза. Такие же ошалелые и туманные, как у каждого, кто прошлой ночью сидел на проклятущем порошке.
— Ты, придурок, — сказал Пятнистый, — хотя бы понимаешь, в какую навозную яму засунул не только себя, но и меня?
— Чего? — Удивившись, бандит не донес до рта ложку. — А-а-а. Ты про Борга?
— Тише.
— Да чего ты дергаешься-то? Думаешь, нас прикончат из-за этого? Так уже бы сделали, если бы хотели. Прямо там. Слышал же Шрева. Золотые одобрили, комар носа не подточит.
— Мы — никто. Стоит им решить, что ветер дует не в ту сторону, что мы представляем угрозу, и нам каюк. Исчезнем, и этого не заметят… разве что твой торговец порошком.
— Не рыдай по пустякам. Мы живы. Мы служили не Боргу, а Клану. Клан никуда не делся и теперь станет еще сильнее, как только Золотые выберут нового преемника.
Пятнистый безнадежно махнул рукой, отхлебнул пива и поморщился. Все же весь Пубир сегодня смердит могилой.
— Когда она тебя уговорила?
— Что? А, в смысле прикончить старика? Да когда поднимались на той странной штуке, а ты остался внизу со Шревом. Пообещала мне кой-чего, если я стану послушным. — Он подмигнул.
— Ну и как? Получил, что хотел?
Клот мгновенно скис и посмотрел на дно пустой тарелки, словно это она виновата во всех его бедах:
— Нет. Я пока ее не видел.
— Я же говорю — ты придурок. Нас… — Пелл запнулся и замолчал.
Он заметил на другой стороне улицы человека в длинном плаще с капюшоном, надвинутым налицо, и узнал наблюдавшего за ними. Сегу, шаутт его задери!
Ладони у Пятнистого сразу же вспотели.
Слишком часто в последнее время рядом начали появляться сойки.
— Это он к нам, что ли?
— Нет, — буркнул Пелл. — К твоей бабушке.
— Так она же давно померла.
— Собирайся… — Бандит встал из-за стола, так и не допив пиво. — И ты платишь.
— Чего это?
— Потому что.
Клот не стал спорить, ворча кинул на стол несколько мелких монеток и одну лично расторопному мальчишке-разносчику.
Сегу, увидев, что громилы идут, развернулся и направился прочь. Не быстро, но и не медленно. Ни Пелл, ни Клот не стали к нему приближаться, просто следовали за сойкой, все больше и больше углубляясь в тесные кварталы старой части Пубира.
Шарлотта появилась неожиданно, угрем выскользнула из толчеи, все так же босая и одетая не пойми во что. Ее прекрасные волосы были скрыты под темно-серым платком, повязанным на манер моряков. Пелл не удержался и вздрогнул, мгновенно вспотев, и с трудом сдержался, чтобы не отшатнуться в сторону. Но женщина подметила, как он напрягся.
— Дерганый ты какой-то, Пятнистый.
— Ага.
— Боишься меня?
— Я вот не боюсь, — влез Клот, счастливо склабясь.
— Тебя я и не спрашивала! — фыркнула Шарлотта. — Так что, Пятнистый?
— Что у тебя в руке?
Она с ухмылкой повернула правую руку так, что стало видно — вдоль тыльной стороны предплечья сойка удерживает стилет.
— Глазастый. Хотела бы я выпустить из тебя воздух, давно бы уже это сделала. Ты мне неинтересен.
— Тогда куда мы идем?
— К Нэ. Вы ее самые частые гости и знаете башню. И вас знают. Шрев не хочет лишнего внимания и вопросов в свете последних событий. Так что хватит дрожать, словно трусливый кролик, и иди уже спокойно.
Он понял, что Шарлотта лжет. Охранники публичного дома, расположенного на первом этаже башни, прекрасно знают, кто ходит к Нэ. У людей в подобных районах отлично развито чутье, и они не идиоты. Никто бы не посмел остановить одну из любимиц Шрева. Ей не нужны были провожатые.
Не заблудилась бы.
Тогда зачем они ей? Хотят шлепнуть бабку, как это сделали с Боргом? Шлепнуть их руками?
Пятнистый покосился на Клота, тот выглядел как всегда, обычно. То есть словно недалекий полудурок.
Можно было бы спросить у Шарлотты, сказать, что ее слова очень сомнительны, но… слишком рискованно. Она относится к нему равнодушно, однако если сочтет, что он перегибает палку, то будет по меньшей мере больно. Так что к шаутту слова. Лучше Пятнистый помолчит, посмотрит и будет наготове.
До башни Нэ дошли без происшествий. Их не окликали уличные торговцы и не заманивали работавшие шлюхи. Карманники, разумеется, тоже обходили стороной.
Никаких приключений в не самом благополучном районе Пубира. Простая и обыденная дорога, ибо каждый житель узких улиц за лигу ощущал, кого стоит беспокоить, а кого лучше и не замечать.
Крепкие охранники с дубинками глянули на пришедших и тут же потеряли к ним всяческий интерес, позволив войти в двери борделя.
Шарлотта безошибочно свернула на лестницу, проигнорировав бросившуюся к ним управляющую. Начался долгий подъем вверх, который каждый раз заставлял Пятнистого скрежетать зубами и проклинать старуху, что та не могла выбрать для себя более подходящего места в городе.
На своем пути они встретили несколько жильцов: мужчина ухаживал за грядками, поливая их из тяжелого глиняного кувшина; женщина натягивала веревку для сушки белья, таская на спине младенца, завернутого в цветастую простыню; пожилой мужик на табуретке чинил старое копье; дети пытались поймать залетевшего внутрь голубя, кидая ему кусочки пирожка. И лишь они проводили чужаков заинтересованными взглядами.
Возле двери Нэ, как всегда, валялась груда тряпья, каких-то старых, потемневших от времени ящиков и порванных бумажек. Именно здесь Пятнистый и Клот в последний раз видели ее ученика, высокого парня, зачем-то притащившего старухе обезьяну.
— Мы должны что-то знать, прежде чем войдем? — решился спросить Пелл.
— Никуда не лезь без приказа, — сказал ему стоявший за спиной Сегу.
Пятнистый вновь почувствовал слабый запах тления от сойки и про себя подумал, что смердит от этого придурка хуже, чем от крысы, сдохшей где-то под половицами.
— Ее ученик, — произнесла Шарлотта. — Помните, что Шрев не желает ему вреда. Даже если мальчишка кинется на вас с ножом, не вздумайте его покалечить или убить. Свяжите, так чтобы не дергался, но никакого членовредительства. Клот?
— А?
— Тебе в первую очередь говорю.
— Я и мухи не обижу.
Она с сомнением посмотрела на него, затем постучала в дверь, но ответа не последовало даже спустя несколько минут.
— Парень-то не торопится, — пробормотал Пятнистый. — Эй! Не стоит это того.
Он увидел, что в руках сойки появилось несколько тонких пластинок, назначение которых было известно любому мелкому воришке Пубира.
— Да ну? — спросила Шарлотта, даже не обернувшись, и наклонилась к замку, пробормотав: — Бабушку боишься… смешно.
— Бабушка не дура. Дверь у нее прочная, а замок только для обмана наивных детей. С той стороны несколько засовов. Отмычкой делу не поможешь.
— Тем хуже для двери, — сказала женщина, кладя ладонь на крепкую дубовую поверхность.
Преграда вздрогнула, точно живое существо, и рука сойки провалилась в нее, словно та была нематериальной. Спустя три удара сердца дерево и сталь пошли мелкими трещинами, хрустя, как снег на морозе, а затем преграда рассыпалась мелкими чешуйками, горой оставшимися на полу.
Клот, увидевший способность сойки, распахнул рот. А Пятнистый задумался о том, что все проходит уж слишком резко, без церемоний, и итог посещения башни Нэ предсказать нельзя. А точнее… можно. И ему совсем не нравилось, что повторялась история с Боргом.
Никто не отреагировал на беззастенчивость незваных гостей. Никто не вышел посмотреть, что происходит. Комнаты, где обычно старуха встречала посетителей, оказались пусты.
Из распахнутых окон задувал холодный свежий ветер. Он пробирал до костей, и Пятнистый поежился, прислушиваясь к дому, сейчас показавшемуся ему зловещим. Пол был грязным, на столе стояла неубранная посуда с остатками уже порядком испорченной еды.
Сегу встал возле двери, плечом опершись о косяк, а Шарлотта, осматриваясь, прошлась по помещению, заглянула в другое. Ее заинтересовал висевший на спинке стула платок, ткань которого отливала ярко-голубым металлом.
Она осторожно взяла его ловкими пальцами, пробормотав:
— Ну надо же, какие ценности порой можно найти в старом склепе.
Пелл не знал, что такого ценного в обычной тряпке, но с удивлением увидел, как она скрутила платок в маленький валик и сунула за пояс, под рубаху.
— Нэ заметит.
— Плевать.
Это было странно. Все происходящее. К ней не приходят так. Ломая дверь и забирая вещи.
Наверху немелодично и одиноко звякнула струна лютни.
— В доме все же кто-то есть, — хмыкнул Клот, посмотрев на Шарлотту, ожидая ее решения.
— Идем, поздороваемся.
Они поднялись на следующий этаж, и вновь сверху проскрипела струна, словно маня за собой, указывая путь. На кованых лестничных перилах их встретила маленькая птица. Серая, с желтыми полосками на крыльях, она смотрела на людей темными бусинками глаз, а затем, взмахнув крыльями, вылетела в распахнутое окно.
Только ее и видели.
Старую Нэ они нашли в комнатах, куда раньше ни Пятнистый, ни Клот никогда не приходили. Выцветшие портреты неизвестных на стенах, люстра из черного серебра, с потеками воска, пустая птичья клетка с открытой ажурной дверкой, какое-то знамя, серо-золотое с изображением гарцующего барана (Пелл даже представить не мог, кому оно принадлежало, что символизировало и зачем старухе), раскиданные в беспорядке книги, странные колбы, таз, на дне которого застыла кровь.
Нэ, облаченная в темно-серую бесформенную хламиду, сидела в глубоком кресле, держа в руках поцарапанную лютню с единственной струной.
Старуха была такой же, как всегда: седой ежик коротких волос, блеклые глаза не поймешь уже какого цвета, морщины, темные пятна на синевато-прозрачной коже, жесткая складка рта и… рост. Роста Нэ была внушительного и, когда выпрямлялась, оказывалась выше всех женщин, которых когда-либо видел Пелл. Да и выше большинства мужчин, чего уж там. Словно маменька бабки согрешила с гигантом, пускай это Племя и вымерло еще в конце прошлой эпохи.
Сухие, кажущиеся хрупкими пальцы старухи коснулись струны, и вновь раздался неприятный и совершенно немелодичный звук.
— Сегодня я думала об одиночестве, — сказала хозяйка башни, и голос ее, странный, все время меняющийся, был слаб и сонен. — Придет ли хоть кто-то в гости? Вспомнит? Долго же вы собирались.
Звук, что исторгла из себя лютня, походил на смех кладбищенского призрака.
— Перестань мучить инструмент, — поморщилась Шарлотта. — Музыкант из тебя неважный.
— В молодости я хорошо играла и пела. Слышала бы ты меня в ту пору. Но все ушло, и мне уже не хочется сочинять баллады. Порой музыка должна умереть, не тревожить прошлое. Ты сломала мою дверь.
— Ты не открывала.
— Твоя правда. Я помню тебя… лисьи хвосты, да? Сколько же времени прошло, когда это случилось? Лет двадцать пять? Ты больше никогда не приходила ко мне.
— Терпеть тебя не могла, — сказала сойка. — Ты из меня все жилы вытянула, пока расписывала спину.
— Знаю, — довольно улыбнулась Нэ, осторожно прислонив лютню к краю кресла. — Но я это делала лишь в качестве наказания за твою провинность.
— Что? — не поняла женщина.
— Дверь, — с гаденькой улыбочкой напомнила ей старуха. — Ты испортила мою дверь, и я сочла возможным устроить тебе превентивное наказание. Хотя… возможно, ты не знаешь значение этого слова.
— Считаешь себя защищенной? — опасно прищурилась сойка.
— Безопасность — это миф. Клетка, в которой ты сидишь какое-то время. Прутья дают иллюзию защищенности, но… и слишком уж ограничивают свободу. Когда ты защищен, ты обычно заперт.
— Поэтому ты выпустила свою птицу? — спросил Клот, пальцем качнув висевшую на цепи клетку.
Нэ, словно только сейчас заметив двух головорезов, важно кивнула:
— Поэтому. Пора нам с ней отправиться в путь.
— Куда же ты собралась? Путешествия в наши времена опасны для одиноких старух, — проронила Шарлотта.
— Опаснее непрошеных гостей?
Повисла тяжелая пауза, и губы старухи прорезала кривая усмешка. Снизу поднялся Сегу, встал у окна, и Нэ, прищурившись, потянула носом воздух:
— О как. Не ожидала, что будет так… интересно. Ну же. Порадуйте, с какими новостями вы пришли в мой дом?
— Борг мертв, — негромко произнесла сойка.
Но на лице старухи не отразилось ни удивления, ни хоть какой-то капли интереса. Скорее досада, что ее беспокоят по столь незначительному поводу.
— И что, эта ерунда стоила мне двери? — язвительно сказала она, нахохлившись, точно птица, которую недавно выпустила из клетки. — Он довольно долго продержался, я думала, что Лавиани справится гораздо раньше.
— Это сделал я! — возмутился Клот, чем заработал пронзительный взгляд Нэ.
— Ты? Ну… с таким же успехом можно было сказать: «Это сделал мой арбалет». Хотя, говоря откровенно, у арбалета мозгов-то поболе, чем у тебя. Ну хорошо. Борг мертв. Невелика трагедия. Главы Клана умирали и раньше. Мне-то что с того? Золотые быстро выберут нового.
— Экая ты зловредная стерва, — хмыкнула Шарлотта.
Последовало едва заметное пожатие плечами:
— Я давно сбилась со счета, кто из тех, кого я знала, умер. Чужая смерть мало трогает меня. Умер и умер. Удачи ему на той стороне. С новостями покончено?
— Где твой ученик?
Нэ презрительно фыркнула:
— Сбежал, полагаю.
— Да ну?
— У любого спроси в квартале. Он не появлялся здесь уже несколько недель. Ни у кого из молодого поколения нет никакого терпения.
— И что ты будешь делать?
— А я что-то должна делать? — буркнула Нэ. — Найду себе нового, если возникнет такое желание.
— Она лжет, — тихо произнес Сегу. — Пахнет ложью.
Нэ хрустнула пальцами, усмехнулась, но ничего не сказала, желая посмотреть, что будет дальше. Пятнистый же вообще ничего не понимал. Зачем они пришли? О чем говорят?
— Шреву нужен мальчик.
— Так пусть зайдет в любой публичный дом или поищет по улицам. Там дюжина за горсть медных монеток. На Бычьей голове свет клином не сошелся.
Шарлотта, не сдерживая раздражения, сказала:
— Хватит корчить из себя дуру! Ты учила его дольше, чем всех остальных! Он знает, как рисовать, больше других.
— Но меньше меня.
— Ты не вечна.
Нэ хихикнула и сказала неожиданно сурово:
— Это мы еще поглядим, Лисий хвост. Возможно, я и тебя переживу.
Пелл увидел, как глаза сойки вспыхнули:
— Считаешь себя настолько важной? Борг мертв, и я с радостью отпущу тебе затрещину.
— Бить старую женщину приятно и безопасно, — одобрительно кивнула Нэ. — Но ты уверена, что оплеуха сделает меня более покладистой? Вира нет. Он ушел, и давно. Хотите, переройте весь Пубир и, если найдете, верните мне его обратно.
— Этого человека нет в городе, — вновь произнес Сегу из-под низко надвинутого налицо капюшона. — Его придется найти. Вытряси из нее, в какую дыру он спрятался.
Сойка вытащила из кармана штанов кожаные перчатки, натянула на руки, сказав:
— Утешь мое любопытство. Почему Лавиани могла угрожать Боргу, а мы — нет? Я думаю об этом уже несколько лет.
— Да ответ прост на самом деле, — улыбнулась Нэ, внимательно глядя на Сегу. — Главу, его семью, Золотых и их семьи сойкам трогать нельзя. Таков был древний договор между первым таувином и Ночным Кланом. Художники, что пачкают вашу кожу, вносят это в татуировку, и вы… просто не можете ничего сделать.
— Но Лавиани смогла!
— Так я не рисовала ей тех славных бабочек. Это сделал ее учитель, мой бывший ученик, в котором я когда-то сильно ошиблась. Как видно, мальчик посчитал это не важным. Или не нужным. Или… забавным. — Она, хмурясь, задумалась на несколько мгновений и кивнула каким-то своим мыслям. — Да. Итог получился очень смешным. Все стали бегать, прятаться, вопить и… вот мы здесь. Разговариваем друг с другом. Ты правда решила меня бить?
Шарлотта ухмыльнулась:
— Не то чтобы я этого не хотела. Врать не стану. Но немного опасаюсь, что перестараюсь, если увлекусь. Кости у тебя хрупкие, того и гляди помрешь. Так что легко откажусь от подобного. Просто скажи, где мальчишка.
— Могу я подумать? Хм… пожалуй, ничего тебе не скажу. Мне не нравишься ни ты, ни твой вонючий спутник. Убирайтесь, пока целы!
Шарлотта, потеряв терпение, кинулась к креслу, и ее руки сомкнулись на горле старухи.
— Думаешь, я здесь шутки шучу?! Упрямая дура!
Нэ хотела что-то сказать, но лишь сдавленно просипела, даже не став бороться. Только смотрела в лицо напавшей на нее, быстро синея.
— Хватит! — Пятнистый, будь у него время, сам бы удивился своему поступку. — Хватит! Слышишь?!
Сойка зло обернулась в его сторону, в ее глазах вспыхнуло нечто такое, что заставило Пелла не хватать женщину за плечо. И, осторожно подбирая слова, он сказал:
— Ты убьешь ее, а Шрев вряд ли этого хочет. И подумай, что будет, если она умрет? Ее ценят в этих кварталах. Ты уверена, что сможешь покинуть их, если все жители выйдут на улицы?
— Они не осмелятся!
— Это Пубир. Они осмелятся. Нэ заботится о них десятки лет, и такое без причины не спустят даже Ночному Клану.
Сойка выругалась, разжала пальцы, и Нэ с сипением втянула в себя воздух, а затем расплакалась, закрыв лицо большими ладонями.
— Еще раз осмелишься мне помешать… — Шарлотта шагнула к Пятнистому и внезапно остановилась, как и громила поняв, что старуха отнюдь не плачет, а смеется.
Все так же скрывая лицо в ладонях, глядя на них через раздвинутые пальцы, она тряслась от хохота, и Пелл решил, что старая бабка окончательно тронулась умом.
— Ох, — сказала она, качая головой и утирая слезящиеся глаза. — Где же я так ошиблась? Вроде все было в моей власти, надо лишь найти правильных людей, но… вокруг были одни выродки. Урод за уродом… вы только искажали дар. Делали его хуже, с каждым поколением забираясь все дальше во мрак. Вы все одинаковые. Ущербные. Больные. Без капли света в сердцах. И вот закономерный итог: жалкая старуха осталась перед разбитым корытом. Восстановить былое не вышло. Подумать только, до чего я докатилась.
Она одним движением, слишком быстрым для ее возраста, поднялась с кресла, сразу же став выше всех в комнате.
— Сидела бы ты… — посоветовал ей Клот, с угрозой сжав кулаки.
Но она не обратила на него ровным счетом никакого внимания, смотря на Шарлотту.
— Худшее, что ты могла придумать, прийти в мой дом с этим. — Сухой палец, точно копье, ткнул в сторону Сегу. — С каких пор сойки на побегушках у шауттов?
Пятнистый не поверил, но все равно уставился на невозмутимого помощника Шрева.
— Где мальчишка, старая дура? — негромко спросил тот, даже не пошевельнувшись. — Где то, что ты отдала ему? Ясно… Женщина, выбей из упрямицы дух. Она бесполезна для нас.
Шарлотта вновь шагнула к старухе, и бледные губы Нэ с презрением скривились:
— Глупцы никогда не могут остановиться вовремя.
Она потянула завязку, мешковатый балахон соскользнул с нее, обнажая, и Пелл остался с разинутым ртом. Он даже не обратил внимания на наготу хозяйки башни, но смотрел во все глаза. Нэ оказалась пятнистой, словно какая-то лань из алагорских степей, и глазам всех присутствующих потребовалась пара секунд, чтобы понять, что странные пятна, покрывающие ее тело, исключая голову, шею и кисти рук — это татуировка.
Птица. Светло-коричневая, даже рыжая, с бледно-голубыми перьями на крыльях. Изображений было так много и находились они столь близко друг к другу, что сливались в одну сплошную картинку, расплывались, казались живыми, и одна из пташек, встретившись с Пятнистым взглядом, игриво подмигнула ему.
— Шестеро меня забери! — охнул он потрясенно. — Да это же…
Клот опомнился первым, и его арбалет громко щелкнул. Короткий болт с широким наконечником с противным звуком вошел старухе под левое нижнее ребро. Этот удар должен был отбросить ее назад, но Нэ лишь вздрогнула, хладнокровно выдернула из себя стрелу, в раздражении отшвырнула в сторону и… что-то сделала.
Серо-золотое знамя, точно живое, сорвалось со стены, упало на напарника Пятнистого, оплело его, спеленав по рукам и ногам. Пелл хотел броситься на помощь и застыл, увидев на ткани барана и вспомнив недавний разговор в Персте. Спустя миг стяг вспыхнул, и ревущее пламя лизнуло высокий потолок, заглушив надсадный человеческий вой.
Клот побежал не разбирая дороги, едва не сбил в последний момент отскочившую Шарлотту и огненным шаром вывалился в распахнутое окно, полетев вниз, навстречу далекой земле.
Но не это испугало Пятнистого, а то, что пламя было ярко-синего цвета.
Сойка что-то сделала, взвыл горячий ветер, ее силуэт размазался, и вокруг Нэ полыхнуло бледно-серым. Старуха шевельнула рукой, словно отмахивалась от мухи, впечатав Шарлотту в шкаф.
Та проломила доски, рухнула, снося полки, и все содержимое огромного дубового хранилища обрушилось на нее водопадом барахла, пыли, порошка, книг и каких-то искрящихся минералов.
Пелл больше не смотрел. Он не желал здесь оставаться, а уж тем более сражаться с тем, чего не понимал и что его пугало. Сегу, как самый умный, уже исчез, не став помогать своей напарнице.
Пятнистый буквально скатился по лестнице, а наверху продолжало фохотать и выть, словно туда пришла та сторона во всей своей тьме. Сойка рвался на улицу, но пустой проем выбитой двери закрывал щит, сотканный из багряных, грозно мерцающих искр, преграждающий путь к дальнейшему бегству.
Капюшона на голове у Сегу уже не было, и Пелл наконец-то разглядел его лицо. Бледно-серое, с пятнами начавшегося, но так и не продолжившегося разложения, отрезанным носом, губами, ушами, изрубленными кинжалом щеками и зеркальными глазами, невесть как уцелевшими на изуродованном кинжалом лице, и зеркальными глазами.
Пятнистый, теперь понимая, почему пламя горело синим и кто перед ним, заорал и отшатнулся. Споткнулся о табурет, растянулся на полу и тут же вскочил, чувствуя, что намокают штаны.
Шаутт шагнул к нему, сказав иным, многоголосым голосом, словно эхо:
— Некуда бежать.
И в этот момент между ними упало нечто.
Они оба уставились на эту непонятную бесформенную вещь, блеклую, с каплями крови, алой изнанкой и непонятными клочками. Забыв о демоне, находящемся от него всего в десяти ярдах, и без того шокированный бандит разглядел на странном материале рисунок — лисий хвост.
Перед ним была Шарлотта. А точнее, ее содранная кожа.
— Куда это ты собрался? Я вроде тебя не отпускала.
Нэ, как и прежде голышом, неспешно спускалась вниз, осторожно ступая большими ступнями, а ее птицы-татуировки жили своей жизнью, и тысячи глазок следили за незваными гостями так, что по спине побежали мурашки.
— Я… — проблеял Пятнистый, но старуха насмешливо хмыкнула:
— Ты? Ты тут лишний. Проваливай, пока я не передумала.
Дверь была все так же закрыта, и Пятнистый, которого не надо было просить дважды, кинулся мимо Нэ наверх, как можно дальше от страшного человека и нелюди.

Во рту было кисло. Пелл, давно избавившийся от остатка завтрака, мрачно сплюнул и вытер застрявшую в бороде слюну рукавом непонятно где успевшей порваться рубахи. Бандита мутило, он сам не понимал отчего, но тот ужас, что сковал его при появлении шаутта, липким комком застрял где-то в желудке и то и дело рвался наружу.
Пятнистый тихо застонал от подступающей дурноты, прислушиваясь к тому, что происходит внизу. Убежав сюда и спрятавшись в маленьком закутке, совершенно не казавшемся ему безопасным, он не слышал ничего. Не было ни грохота, ни молний, ни ужасного воя.
Если там, внизу, шел бой, то происходил он в абсолютной тишине.
Случившееся потрясло его. Безобидная старуха с бесконечной татуировкой, смерть Клота и Шарлотты, шаутт, прятавшийся в теле Сегу. Легенды ожили на его глазах, легенды зловещие, недружелюбные, и он не желал оставаться свидетелем дальнейших событий.
Шрев? Во тьму Шрева, Золотых и весь Ночной Клан! Пятнистый не собирался возвращаться и рассказывать о том, что здесь произошло. О нет. Он достаточно умен, чтобы этого не делать, и сейчас просчитывал, куда стоит бежать и насколько далеко такое место может быть от Пубира.
Прошло уже довольно много времени, но к нему так никто и не поднялся. Это могло означать что угодно. Например, и старуха и шаутт погибли. Или же кто-то один, а другой ушел. Или же… поджидает Пятнистого.
От последних мыслей у него мурашки пробежали по коже и вновь вернулась дурнота.
— Что ты как трусливая девка? — с яростью прошипел он себе под нос и, решив, что нельзя больше здесь торчать, ибо на одном месте он ничего не высидит, начал двигаться к выходу.
Теперь его заставлял потеть каждый звук, который он издавал. Слишком громкое дыхание, стук сердца, шорох одежды, шаги. Когда мимо распахнутого окна пролетел голубь, Пелл дернулся, локтем задел грязную чашку, и та противно звякнула. Он скрипнул зубами, полагая, что звон услышали на другом конце Пубира.
Замер, прислушиваясь, и простоял так больше минуты, но никто не пришел.
Лестница, вот ведь странность, всего лишь полчаса назад Пятнистый этого не замечал, скрипела при каждом шаге, и он молил ее заткнуться, помолчать хоть немного, не выдавать его.
Комната, в которой они встретили Нэ, разгромлена, а весь потолок испачкан кровью. Хотя прошло уже много времени с тех пор, рубиновые капли тягуче, словно патока, продолжали падать с потолка, стуча по полу, столешнице, креслу и раздавленной ударом лютне.
В дальнем углу лежало нечто красное, голое, похожее не то на червя, не то на только что рожденного крысеныша. Тело Шарлотты.
На этаж ниже, потом еще. Нэ отсутствовала, впрочем, как и шаутт. На полу расползлось темное пятно, блестевшее, чем-то похожее на ртуть. Он никогда не видел такого, так что с опаской, по стеночке обошел, едва не наступив на содранную кожу, и оказался рядом с выходом.
За спиной тихо и странно булькнуло, бандит подскочил, хватаясь за нож, крутанулся и увидел, что красный, истекающий кровью обрубок, раньше бывший грозной сойкой, неуклюже ползет по ступеням.
Шарлотта издала горловой звук, словно желала исторгнуть из себя клубок змей, затем громко всхлипнула и проскулила:
— Помоги. Не бросай!
Он заколебался. Она все равно не жилец, даже со всеми своими способностями, живучестью и силой. Но ее плечи вздрагивали от слез, и ему не хватило жесткости, чтобы бросить умирающую.
Коря себя за это, Пятнистый вернулся назад и склонился над ней, стараясь скрыть отвращение.
— Эй. Я приведу помощь. — Он не решился коснуться открытой плоти. — Держись.
Ее рука цепким крабом вцепилась Пеллу в лодыжку, так сильно, что он вскрикнул от боли, пошатнулся и, чтобы не упасть назад, спиной, схватился за перила.
Шарлотта резко подняла голову, он увидел зеркальные глаза, а затем шаутт, успевший сбежать из тела Сегу и спрятавшийся в теле сойки, сказал:
— Ты уже очень мне помог.

Глава третья
ПЕС

В слезах пришла ученица к старой учительнице и, заплакав у нее на плече, сказала:
— Он обещал всегда быть со мной! Оставаться верным! Честным! И выполнять любые мои желания. Любить! Но он обманул меня! Бросил! Ушел к другой!
— Таков закон жизни, — утешила ее старуха, гладя по спине. — Некоторые люди уходят от нас. Кто-то раньше, а кто-то позже. Мы не всегда можем их остановить и вернуть. А порой и не должны этого делать.
— Я презираю жизнь! — в сердцах вскричала девушка.
— Ты еще слишком молода и не понимаешь ее красоты, — печально вздохнула старуха.
И ученица не понимала, плача днями и ночами. Жалея себя и ненавидя его. Но настал день, когда он ушел на ту сторону, и учительница вернула его своей ученице. Привела к ней и отдала в подарок.
— Он всегда будет с тобой, — сказала тзамас. — Останется верным. Честным. И станет выполнять любые твои желания.
— А любить? Любить он меня будет?
— Нет, Дакрас, — покачала головой старуха. — Мертвые не умеют любить. Лишь ненавидеть.
Старая сказка прежней эпохи

Рот был полон слюны, и Лавиани, не отрывая взгляда от своей цели, сплюнула, не преминув сказать:
— Рыба полосатая!
Гнездо, находящееся на высоком каменистом карнизе, манило ее, как только может манить золото жадин. До сумасшествия. До тряски. До навязчивой идеи.
Она знала, что там, в гнезде, ее ждут птичьи яйца. Можно сказать, рыдают несуществующими слезами, тоскуя без внимания сойки. И Лавиани, как человек сердобольный, собиралась выполнить их слезную мольбу и вытащить из гнезда.
Только-только светало, все вокруг было неярким, тусклым, словно засыпанным желтовато-серой пылью. Этот оттенок давала пустыня, и, стоя на самом гребне высокого бархана, сойка видела, как пока еще не злое солнце лениво швыряло спицы-лучи из-за горизонта.
До Мандариновых утесов оставалась пара часов, но туаре устали, и пришлось остановиться под защитой единственного на много лиг каменного утеса, даровавшего путникам благословенную тень.
— Рыба полосатая! — вновь пробормотала Лавиани, думая о том, как ее достало это проклятущее путешествие через мертвую Феннефат.
А на материке еще кто-то смеет жаловаться на Летос! Сойка с уверенностью могла сказать, что родной Нимад, место тихое, безопасное и невероятно приятное для любого, кто хоть когда-либо оказывался в Карифе и отходил на лигу от стен Эльвата.
Эта пустыня, жара, песок, твари из пылевой бури, даираты, пересохшие колодцы, призраки, воющие звездными ночами, и ядовитые гадины порядком ей приелись. Она с радостью бы отправила их всех на ту сторону, будь у нее подобные возможности.
Ну что уж тут мечтать о том, что никогда не осуществится. Следовало опираться на более приземленные цели. На мечты, которые она могла бы реализовать вот прямо сейчас.
Птичьи яйца. Да. Именно они занимали ее с тех самых минут, когда их маленький караван из двух лохматых туаре прошел мимо и сойка заметила гнездо.
И теперь, когда стоянка для дневного отдыха подготовлена, она могла добраться до еды, если постараться.
Если очень-очень постараться. И… использовать способности.
Разум шептал ей, что трата татуировки ради такой малости нерациональна, что это глупое ребячество, но… плевать Лавиани хотела на разум. Пускай рисунки только-только вернулись к ней на лопатку после той кровавой ночи, когда возвратился Тэо, ей до смерти хотелось птичьих яиц, которых она не ела со времен, как прибыла за Шерон в столицу Карифа.
Примерившись еще раз, женщина прикинула путь и сожгла одну из своих бабочек, прыгнув с гребня бархана вперед и вверх, вытянувшись в струну. Пролетев расстояние, непреодолимое для обычного человека, она уцепилась пальцами за небольшой выступ, подтянулась и сразу же закинула ногу, прижимаясь к шершавой поверхности.
Она опасно балансировала там, где большинство бы уже загремели вниз и не собрали костей. Лезть оставалось примерно три ярда, и Лавиани с осторожностью преодолела этот путь, едва не опустив руку на маленького янтарного скорпиона, сидевшего возле расщелины. Сбросила его резким щелчком, оказавшись быстрее проворного хвоста с жалом, уже собиравшегося ткнуть незваную гостью.
— Тоже мне охранничек, — пробормотала она и склонилась над гнездом.
Три яйца. Чуть меньше куриных, пестрые и странно вытянутые. Лавиани подумала, что, должно быть, здесь обитают птицы, плевать хотевшие на жару и палящие солнечные лучи.
Она не собиралась рисковать, убирать добытое в сумку, чтобы полакомиться в лагере. Разбить их во время спуска, а потом прыжка на гребень бархана сойка не желала и потому, держась за скалу лишь одной рукой да ногами, выпила все три яйца, одно за другим, радуясь, что успела до того момента, как те превратились в птенцов.
Спуститься обратно было делом техники, хотя она и ободрала предплечья об острые каменные ребра и в раздражении зашипела на себя за неловкость. Прыгнула, извернулась в воздухе и ловко приземлилась на склон, не обращая внимания на загудевшие ноги. Песок мягко дрогнул и потек из-под подошв ботинок.
Ей хотелось петь, что для Лавиани было само по себе странным выражением хорошего настроения, и сойке пришлось задуматься над этим. А затем глупо хихикнуть.
— Что, забери меня тьма, происходит? — изумилась она своему поведению и расхохоталась пуще прежнего.
Уморительно смешно!
Соображала сойка всегда быстро и легко сложила два и два, придя к осознанию печального результата. В следующую минуту она избавлялась от столь дорого доставшихся птичьих яиц, а после в несколько глотков осушила флягу и распрощалась с только что выпитой водой.
Затем сидела на гребне бархана, мрачная, но все еще периодически разбираемая совершенно неадекватным хохотом, ощущая, что возникшее в желудке внезапное онемение исчезает точно так же, как появилось.
— Проклятые птахи! — зло сплюнула она. — Проклятые карифские птахи! Я уже всем сердцем ненавижу это герцогство и всех, кто в нем обитает.
Бархан под ней мягко вздохнул, словно живое существо.
— Да вы издеваетесь, что ли?! — задала Лавиани вопрос Шестерым, которые вряд ли могли ее слышать.
Между тем наклонная поверхность пришла в движение, и находившаяся на самом верху сойка уже через несколько секунд очутилась гораздо ниже.
— Рыба полосатая! — крикнула она в пространство и бросилась параллельно склону, желая забраться обратно и не оказаться погребенной под песком.
Тот жадно хватал женщину за ноги, они утопали в нем, точно в вязком болоте, пришлось бежать едва ли не на четвереньках, словно обезьяна. Поняв, что уже не успеет, что ее вот-вот перемелет этой огромной массой, в которой каждая песчинка, точно наждак, сдерет плоть с костей, и Тэо с Шерон никогда в жизни не выкопают их из-под этого завала, — она потратила еще одну способность. Бабочка исчезла, и ускорившаяся сойка переместилась на каменистую площадку, избежав опасной осыпи.
Лавиани тут же натянула на лицо обмотанный вокруг шеи клетчатый платок и, закрыв глаза, пережидала, когда осядет повисшая в воздухе проклятущая охряная пыль. Внезапно ее сильно и требовательно дернули за лодыжку. Так сильно, что она едва не потеряла равновесие и не грохнулась оземь. Извернулась, выдергивая ногу из хвата, и пнула не глядя, здраво полагая, что никто из ее спутников не позволил бы с ней подобную шутку.
В плотной желтой дымке она увидела несколько поднимающихся изможденных фигур. Еще больше их копошилось в бархане, на том месте, где песок сполз, обнажив то, что скрывалось под ним.
— Проклятье, Шерон! Проклятье! Опять! — выругалась сойка, отступая от мертвых, пока еще сонных и мало понимающих, что рядом с ними дармовое мясо.
Они походили на ящериц, застигнутых порывом ледяного ветра, застывших, а теперь, когда выглянуло солнце, начавших оттаивать.
Ей хватило одного взгляда, чтобы сообразить — эти пролежали здесь довольно давно и отправились на ту сторону не во время последнего ирифи. Гораздо раньше. Право, умей она сопереживать незнакомцам, обязательно бы сделала это. Караван погиб всего лишь в одном переходе от обжитых земель, руку протяни — и вот уже берег моря.
Но им не повезло, как не повезет Лавиани через пару минут, когда они поднимутся на ноги.
Она без суеты отступила назад, обнажив нож, оценивая, как все пойдет. Если ее прижмут к утесу, обойдя с флангов — быть беде. Да и те, что копошились на вершине бархана, попадают ей на голову, точно переспелые финики. В лагерь она возвращаться не собиралась — еще чего! Привести следом за собой толпу прожорливых покойников это просто верх возможной глупости. Неизвестно, сколько Шерон понадобится времени, чтобы их утихомирить. Тэо спит уже который день, Бланка почти беспомощна, что бы там ни мнила о себе эта благородная леди. А ездовые звери… если они потеряют туаре, то оставшийся путь придется преодолевать пешком.
И тот самый злосчастный ночной переход растянется на трое суток…
Так что у убийцы Ночного Клана возникла вполне здравая, на ее взгляд, идея.
В двухстах ярдах отсюда был обрыв в каньон — и падать вниз довольно далеко. Не настолько, чтобы убить покойника, но вполне достаточно, чтобы обезопасить лагерь и эти твари не вернулись обратно. На ее счастье, мертвые пока не научились лазать по отвесным стенам.
— Вы, ребята, не особо проворны. — Лавиани оценивающе посмотрела на ближайших, уже почуявших ее. — Но со всей сворой я точно не справлюсь. А вот покидать вас вниз поодиночке вполне смогу.
Что с ними будет потом и кто на них наткнется в не самый приятный для себя день — ей было плевать. Право, Лавиани не из тех людей, кто думает о незнакомцах, шастающих по Феннефат. Раз сунулся в это мертвое место, будь готов встретиться с… мертвыми. На ее взгляд, совершенно логичный итог для любого дурака, пожелавшего покинуть безопасный дом и отправившегося искать себе приключений на задницу.
Она сложила губы, тихо свистнула, привлекая к себе внимание тех, кто еще не заметил, не почувствовал ее. Мертвые двинулись в сторону человека, и шли они лениво, не так проворно, как другие, оживленные силой Шерон.
Тем лучше для Лавиани.
Все еще размышляя о проклятых птичьих яйцах, едва ее не убивших, сойка отправилась к обрыву, то и дело оглядываясь — идут ли за ней?
Конечно же шли.
Темно-коричневая толпа высохших, точно изюм, тел в цветастых пыльных тряпках, звякая оружием, ковыляла, как увечные нищие Рионы. Разве что деревянными кружками не трясли, требуя мелочь во благо Шестерых. Песок на бархане за их спинами снова пришел в движение, и появилась вытянутая голова на длинной шее.
— Рыба полосатая, Шерон! — сквозь зубы пробормотала Лавиани.
Она без проблем могла спихнуть вниз человека, даже если он больше и тяжелее ее, но как сбросить целого туаре?! Чтобы справиться с тварью такого размера, потребуется катапульта, а Лавиани, стоит признаться, не захватила ее с собой, убегая из Эльвата. Не имела такой привычки, таскать в кармане осадное орудие.
Один из мертвецов внезапно оторвался от бредущей группы, ускорился, скаля желтые зубы, и кинулся на нее. Сойка встретила его хладнокровным тычком раскрытой ладони в грудь, отталкивая от себя, а затем быстрым ударом ножа. Несмотря на всю свою остроту, оружие, выкованное кузнецом прошлого, не смогло перерубить шею. Пришлось постараться, чтобы рассечь позвонки.
Покойник упал на четвереньки, его башка болталась на уцелевшем фрагменте мышц, стуча по плечу.
— Никакого уважения к пожилой безобидной женщине, — проворчала сойка, напоследок поддав покойника ногой, вымещая на нем дурное настроение.
К этому моменту туаре уже полностью выбрался из бархана, однако, на ее счастье, остался на месте, не заинтересовавшись человеком.
Пока не заинтересовавшись.
Зато песок продолжал подозрительное движение и, кажется, собирался выплюнуть на свет весь торговый караван, погребенный ирифи.
До обрыва оставалось совсем немного, она уже видела его ребристый край и сожалела, что вокруг лишь низкие колючие кусты. Будь у нее палка, скидывать этих тварей вниз стало бы сущим удовольствием. А так Лавиани придется быть осторожной, не попадаться под их зубы и желательно растянуть вереницу жаждущих ее плоти, чтобы разбираться с каждым поодиночке.
В этот момент мертвецы повалились на землю, точно сговорились между собой.
Сойка хмыкнула, глядя на них и на туаре, постепенно сползающего по склону бархана к каменистому утесу. Никто не подавал признаков жизни или… не-жизни. Все еще ожидая какого-нибудь подвоха, ибо мир ими полон, как та сторона шауттами, она осталась на месте, выжидая.
Шерон появилась из-за камней, присела над одним из погибших караванщиков, печально покачала головой, а затем направилась к Лавиани.
— Извини, — сказала она. — Не знала, что ты здесь будешь.
— Ты снова потеряла контроль? В тот раз, во время вьюги, были волки. А теперь уже кое-кто поинтереснее.
— Я пытаюсь учиться, как ты и настаивала, — возразила девушка. — Сегодня решила проверить одну из схем в книге, но когда поняла, что тебя нет в лагере… Вот, успела прежде, чем что-то серьезное действительно случилось. С той зимней ночи я постоянно настороже и больше не допускала таких ошибок. Зачем ты сюда пришла?
Лавиани почувствовала горечь во рту и, испытывая все то же раздражение, буркнула:
— Желала полакомиться птичьими яйцами, но они оказались… не слишком съедобными.
— Оперение у птицы ярко-красное? — прищурилась Шерон.
— Тьма ее знает. Не видела. А что?
— У герцога Карифа большая библиотека, и пока я скучала у него в гостях, читала. В том числе и о тех, кто населяет Феннефат. Здесь немало таких, чье мясо смертельно ядовито. Как и яйца. Ты точно хорошо себя чувствуешь?
Сойка лишь отмахнулась.
— Меня не убьет какая-то курица! Девочка, скажи лучше, а ты видела свои волосы?
Она протянула руку и коснулась белой пряди, появившейся в темно-русых волосах указывающей. Настолько белой, что та искрилась, словно жила серебра, выброшенная на поверхность земли. Или молния, появившаяся в сумеречном небе.
— Заметила, когда рассвело. Это то, о чем пишет Дакрас. Люди, касающиеся дара некромантии, меняются. Их глаза и волосы светлеют.
— Ты не особо опечалена.
— Внешние изменения — это малая цена за те способности, что помогли нам выжить в даирате. Идем в лагерь, смотри, солнце поднялось над горизонтом.
Женщины направились обратно, огибая тела погибших. Лавиани мысленно дала себе обещание, что чуть позже, когда ее никто не будет видеть, она вернется и пороется в их смердящих карманах. А может быть, и седельных сумках дохлых туаре, чем шаутт не шутит.
Она до сих пор жалела, что не успела осмотреть всех мертвецов каравана госпожи Ай Шуль, так как спутники слишком торопились убраться из гиблого места после недельного буйства ирифи. Атам, Лавиани в этом уверена, нашлось бы много ценных вещей, которые пригодятся в долгом путешествии, надо было только немного отрыть песок. Но в итоге они уходили в спешке.
Из всего каравана выжили лишь туаре, Лавиани и Шерон взяли двоих, погрузив на них еду, небольшой шатер (вот его как раз пришлось откапывать) и воду, а остальных сердобольная Шерон отпустила на все четыре стороны, перерезав путы, связывающие их ноги.
— Получается, некроманты выглядят похожими друг на друга? — полюбопытствовала сойка.
— Так говорится в книге. «Белые, как соль, выступившая на поверхности мертвых земель». И там нет ни слова о том, о чем предупреждал меня Мильвио — что магия некроманта может пожрать личность. Сломать ее. Перековать. Сделать иной. Вот этого я боюсь. Что дар совершит нечто угодное ему, а не мне. И «я» прежняя навсегда исчезну. Забуду, какой была, и стану считать правильными вещи, которые раньше казались мне совсем неверными. Или отвратительными.
Лавиани равнодушно хмыкнула:
— Изменения — часть жизни.
— Ты же понимаешь, о чем я?
— Понимаю… Ждешь утешения? Я не очень-то на это способна. Так что утешать не буду. Твоя сила в знаниях, именно ради этого я и моталась через половину мира, чтобы добыть тебе книгу. Изучи ее. И научись.
— Это довольно непросто.
— Без учителя? Возможно. Только выбора у тебя нет, девочка. Все мы учимся, и всем тяжело. Некроманту, убийце и даже какому-нибудь сапожнику. Это труд и работа. Работа и труд. Учись. Я сделала для тебя все, что могла. И сделаю больше, если случится то, чего ты страшишься.
Повисло молчание, но наконец Шерон спросила:
— Убьешь меня, если сойду с ума?
— Убью, — кивнула Лавиани. — Примерно это же я когда-то обещала Тэо. Это то, что я умею делать хорошо. Но, возможно, если ты разберешься с книгой, мне не придется поступать так, как я не хочу.
— Ценю твою честность. — Девушка склонила голову. — Значит, мы договорились.
Тихо застучали камушки, катящиеся из-под чьих-то сапог, и сойка, положив руку на нож, повернулась в сторону пришедшего.
Высокий бритоголовый мужчина с аккуратной бородкой, в карифской одежде, при сабле, у него была смуглая кожа уроженца этих мест, привыкшего ходить по пустыне, знавшего ее, а глаза казались темными и… пустыми.
Мертвыми.
Он стоял и смотрел на них, не шевелясь, и Лавиани, сплюнув (сегодня это уже стало для нее привычкой), мрачно изрекла:
— Я все понимаю, но почему он до сих пор не завонял на такой-то жаре?
Шерон скользнула взглядом по Ярелу, человеку, который так желал убить указывающую, но в итоге стал верным молчаливым слугой, повинуясь ее желаниям.
— Потому что это неудобно и непрактично. Особенно если можно избежать без усилий.
— Ты планируешь избавиться от него? — За все время пути сойка ни разу не спрашивала о планах спутницы касательно карифца и теперь сочла, что время пришло.
Ярел был точно ручной пес, впрочем, отличаясь от собаки тем, что не имел привязанности, эмоций и желаний. Никаких желаний, кроме тех, что были у его хозяйки. Он послушно исполнял любые приказы: носил тяжелые вещи, ставил шатер, разжигал огонь, охранял их лагерь.
— В свое время.
— И оно настанет?..
— Довольно скоро. Он удобен. Никто из нас не делает лишнюю работу, сохраняет силы. Вот. Видишь. Это именно то, о чем я говорила.
— А? — не поняла сойка, с трудом оторвав взгляд от лица воина, на котором не было никаких эмоций.
— «Он удобен». Шерон из Нимада никогда бы не сказала таких слов о мертвом. Не стала бы использовать его. Сочла подобное кощунством. Преступлением перед законами Шестерых.
— Твоя Дакрас пишет, что один из Шестерых сам был… ну или была некромантом, — проворчала Лавиани. — Уверена, уж эти-то волшебники смотрели на мир сквозь пальцы, иначе бы никакого Катаклизма не случилось. Ладно. Надеюсь, сегодня мы все же дождемся ночи и наконец-то доберемся до берега Лунного залива. Это треклятое путешествие от Эльвата длится слишком долго даже для такого терпеливого существа, как я.
Бланка встречала их возле шатра, настороженно повернув голову с плотной повязкой, скрывавшей пустые глазницы. Ставшая грязной от желтой пыли сумка, с которой она не расставалась, была перекинута через грудь, лямка врезалась в плечо.
Сперва она услышала их шаги, затем женщины вошли в ее круг «зрения».
— Что там произошло? — с тревогой спросила госпожа Эрбет.
Лавиани пробурчала нечто невнятное, сочтя, что подобного объяснения вполне достаточно, и пошла искать фляги с водой.
— Небольшое недоразумение. Мертвые ожили.
«Взгляд» Бланки метнулся к Ярелу.
— Каким ты его видишь? — внезапно поинтересовалась Шерон. — Какой он?
Та вновь села на расстеленный в тени утеса ковер, убрала волосы, упавшие на щеки, произнесла, пробуя каждое слово на вкус:
— Его можно спутать с предметом. Плотные нити. Но, если приглядеться, за ними — белое мерцание. Одна часть пряжи от него идет к тебе, оплетает твою левую руку. Ты как кукловод, а другие… куда уходят другие, я не вижу, слишком далеко отсюда, и я не рискую расширять свои… хм… горизонты. Но подозреваю, что заканчиваются они на той стороне.
— Той стороне? — эхом спросила Шерон.
— Я так чувствую. Вот здесь. — Женщина приложила ладонь к своему телу. — В желудке, словно холодком дует. Как в башне мертвых, где мы прятались.
Шерон вспомнила, как Бланка, сама того не желая, пробила брешь на ту сторону. Тьма, расползающаяся среди костей, пожирающая тьму ночную, и медные волосы, которые вырывала из своей головы благородная, чтобы неким образом сшить реальность, вернуть ее в изначальное состояние.
Лавиани еще во время бури, оставшись с Шерон наедине среди старых саркофагов, вновь потребовала забрать у спутницы «эту гадкую штуку» и спрятать куда подальше.
— Сейчас не время, — сказала тогда указывающая.
— Ты еще пожалеешь об этом, — посулила сойка. — Она ведь до сих пор не знает, что это такое. Но ты-то! Мерзкая вещь, часть доспеха Вэйрэна, дрянь, из-за которой началась Война Гнева. Ну ты помнишь, да? Великие волшебники перемерли, магия ушла, Катаклизм, Единое королевство и куча покойников. А потом Тэо получил метку из-за нее, и шаутты вернулись. Нет? Послушай меня, я предлагаю разумный выход из крайне дурной ситуации. Ведь когда мы доберемся до побережья и отправимся в Риону, то поплывем через Лунный залив, а потом и через Жемчужное море. Очень долгий путь. И очень далекое дно где-то там, под нами. Пучина, куда не опускаются даже уины, не говоря уже о рыбацких сетях. Никто ее никогда не достанет. Не лучше ли Ариле навсегда упокоиться среди медуз да крабов?
Указывающая на мгновение задумалась и ответила:
— Скованный…
— Вот! — Лавиани ткнула пальцем в мрачный потолок, прислушиваясь к тому, как уже третий день за стенами даирата безумствует дикий ветер. — Вот именно! Хранил! И дохранился! Арила ее нашла. Потом Тион пошел мстить и…
— Тион уже пытался спрятать ее. Помнишь?
— Ну в умственных способностях Тиона я сомневаюсь, — проворчала сойка, и выражение ее лица говорило, что она-то поумнее всяких великих волшебников. — Такие вещи следует прятать не в земле, на которой потом появятся новые города, а на дне.
— Полагаю, их бесполезно прятать, — возразила ей Шерон. — Они, как бы это сказать, всплывают. Ты покинула Летос слишком рано, а я прожила на берегу моря всю жизнь. Во время шторма оно выбрасывает на берег и более тяжелые и странные предметы, чем маленькая статуэтка. Возможно, это случится не сразу, а через сто лет или тысячу, но случится. Уверена. В конце концов, эту вещь создали шаутты.
— Тем больше поводов от нее избавиться раз и навсегда. К тому же тысяча лет — отличная цифра, как по мне. Нас уже не станет, пусть другие ломают голову, что делать.
— Мильвио так не поступил. Хотя ты говорила с ним, убеждала. Помнишь?
Лавиани скривилась.
— Фламинго еще более упертый, чем ты. Что взять с южанина? Теперь он далеко, а Бланка — вот она. Руку протяни. И меня подобное соседство очень беспокоит.
— Почему ты не доверяешь ей?
К своему удивлению, сойка задумалась, прежде чем ответить, хотя сначала хотела просто отмахнуться «потому что нет», без всяких лишних объяснений. Лавиани вообще не очень любила объяснять, а сегодня она уже наговорила на неделю вперед:
— Хм… мое мнение не изменилось, пусть слепая и дралась на нашей стороне. Я ведь пару дней назад уже говорила, что люди, подобные ей, преследуют только свои интересы, и мы просто выгодные спутники. Пока. Появится возможность сбежать вместе со статуэткой, полагаю, она сразу же ею воспользуется. Ну… — Лавиани ухмыльнулась. — Я бы поступила именно так. Но пока ей некуда бежать, особенно если благородная не хочет остаться в пустыне, где солнце высушит ее мозг прямо через черепушку. Меня беспокоят ее умения. Или неумения. Она не врет, когда говорит, что не знает, как управляться с этими самыми нитями. Делает все по наитию, а хуже наития ничего нет. Это все равно что дать факел безумцу, впихнуть его на склад с черным горючим маслом да надеяться на удачу. Повезет ему или нет? Лелеять свою надежду можно до бесконечности, но, скорее всего, — не повезет. Потому что факел, черное масло и безумец — крайне взрывоопасное сочетание. Бланка хуже безумца.
Сойка потянула носом воздух, пахнущий холодом, тлением и костяной пылью.
— Чуть что, — последовал резкий щелчок пальцами, — и ирифи за окном. А ирифи — сулла. И с ними еще какая-нибудь напасть. Так что ты следи за ней сама. Посади на цепь, привяжи к своей лодыжке, но глаз не спускай, иначе в шатре станет тесно от каких-нибудь шауттов. А справляться с демонами тяжеловато для моего возраста.
С того разговора прошло уже полторы недели, в одиночку они добирались до перевала гораздо дольше, чем если бы шли вместе с караваном Ай Шуль, погибшим под стенами древнего кладбища. Но «факел» не «поджег» «масло». И теперь Бланка, слишком загорелая и сильно похудевшая, сидела перед Шерон, никого не отправив во тьму.
— Спасибо, — внезапно сказала госпожа Эрбет, глядя в сторону. — Я так и не поблагодарила тебя.
— За что?
— Ты почувствовала, что я умираю, и спасла меня.
— Я была вместе с Лавиани.
Бланка помолчала и произнесла с тихим смешком:
— Придется и ее поблагодарить, раз так. Полагаю, она будет довольна.
Шерон, вопреки желанию, негромко рассмеялась. Села рядом. Они были два совершенно непохожих человека. Разные внешне, разные по происхождению и воспитанию. Но в последнее время часто беседовали друг с другом, и помощь госпожи Эрбет в переводе книги старой тзамас оказалась неизмеримо ценна.
— Пожалуйста. Но ты вряд ли мне что-то должна. Тогда ты выручала Мильвио.
Рыжеволосая скупо кивнула.
— Когда нити стали рваться, тьма расползалась… и почти пожрала его. Я не знаю где. Далеко. На севере. Или западе. Там… Я соткала мост для него, а вокруг исчезали нити. Сотни. Тысячи. Умирал целый город.
По спине Шерон пробежали мурашки. Хотела бы она знать, что случилось. Хотела бы быть уверена, что с Мильвио все в порядке.

Они продолжили путь, едва стемнело. Бросили шатер и весь скарб, не став грузить его на туаре, терять время. Мандариновые утесы — высокие скалы с плоскими верхушками — приняли маленький караван в свои безучастные объятья, пригласили в зияющее ущелье, сухое и тихое. По нему звери начали подъем, то и дело гортанно вскрикивая, нюхая воздух, чуя, что их путь наконец-то подходит к концу.
Перевал венчала корона из каменных зубьев, в которой никто бы не узнал останки сторожевой башни, построенной еще в прошлую эпоху. Сотни звезд мерцали, наблюдая за теми, кто прошел путь по забытому тракту Колодцев Бидумне Эль-Ман. Они бросили вызов Феннефат и выиграли у нее, не остались среди песков, скал, курганов, древних становищ, в царстве пекла и жажды.
Им удалось то, что у многих не получилось.

Спуск был относительно легким, пусть ущелье и сжалось, больше напоминая трещину в ореховой скорлупе, чем путь. В какой-то момент сойка, правившая туаре с помощью жезла, увенчанного крюком, довольно улыбнулась. Внизу, под лапами зверей тихо и неуверенно зажурчала вода. Слабый робкий ручеек едва шептал, ныряя под бесконечные камни, но стоило им оказаться ниже, и он начал звенеть вполне уверенно. И этот звук был точно мед для ушей странников.
Вода означала жизнь и надежду.
Ущелье раздалось, и Шерон, держась за балку навеса, установленного на спине зверя, привстала, вдыхая полной грудью. Пахло живой землей. Той, что пропитана влагой, на которой могли взойти злаки. Щедро. Пьяняще. Одуряюще. А еще ночными цветами, душистыми, ароматными и нежными. И морем. Благоухание, что наполняло ее легкие настоящим концентрированным счастьем.
После долгих дней через душное пекло — эти новые ощущения были настоящим волшебством.
Далеко впереди и внизу — на широкой полосе земли между кряжами и морем, матово блестящем в свете умирающей луны, растянулась вдоль побережья мерцающая цепочка огней.
Город.
Лавиани победно улыбалась:
— Зевут. Мы добрались. Ай Шуль говорила, что здесь есть корабли и мы сможем уплыть.
— Не слишком он большой, — с сомнением произнесла Шерон, привыкшая к огромному Эльвату. — Корабли?
— Это море. Конечно, не такое, как на нашей родине. Здесь в каждой деревушке есть корабли. Ну… или лодки, похожие на корабли. Море кормит людей. Море дает возможность заработать. В том числе и незаконно. Всегда найдется дырявое корыто, которое можно нанять за звонкую монету.
На лице указывающей проступило сомнение, и Лавиани раздраженно процедила:
— Если не будет судна, то я вырублю все пальмы, кустарник, разберу каждый из домов и построю плот. Отправлюсь вплавь, коли надо. Но как можно дальше от этого герцогства. Нас здесь не больно-то жалуют.
Об этом Шерон помнила и на всякий случай обернулась назад. Второй туаре величаво брел за ними, везя на спине Бланку и Тэо.
— Мы должны все хорошенько обсудить, прежде чем идти в город. Нам нужен план.
Лавиани стукнула туаре жезлом, тот негодующее всхрапнул, но послушно остановился, медленно опустившись на брюхо.
— Ждите здесь, — сказала сойка, спускаясь по веревочной лестнице. — Я осмотрюсь и вернусь.
— Как скоро?
— Ждите! — повторила она и поспешила по каменистой дороге вниз, через обработанные поля, к городу.

Дом, в который привела их Лавиани, язык бы не повернулся назвать жильем.
Он стоял возле самого берега, заброшенный, укрытый густыми колючими зарослями кустарника, ветви которого пригибались к земле от темно-лиловых ягод. Шерон, держащая Бланку под локоть, и не заметила бы прохода в рассветных сумерках, если бы Лавиани не указала, где свернуть.
Стены строения оказались сделаны из глины, стекла отсутствовали, дверь тоже. Крыша частично обвалилась внутрь, сгнила, а оставшийся край, едва способный давать тень, держался исключительно на честном слове.
Никакой мебели, на грязном полу лишь сухая солома, и девушка, опасаясь змей или скорпионов, наступала на нее с опаской. Над головой слабо гудело — под самым потолком висело большое осиное гнездо.
— Они не против новых постояльцев, — произнесла Лавиани и мрачно уставилась на Ярела, который по приказу Шерон нес на вытянутых руках так и не проснувшегося Тэо.
Шерон негромко щелкнула пальцами, и мертвый слуга герцога Карифа положил акробата на указанное ею место.
Бланка покрутила головой, не выказывая никаких эмоций. Сойка лишь фыркнула:
— Не дом твоего муженька?
— Гораздо уютнее, — ровным тоном ответила рыжеволосая, садясь прямо на пол.
— Да ну? — подозрительно прищурилась убийца Ночного Клана.
— Конечно. Здесь же нет его.
— Хм.
Госпожа Эрбет рискнула снять лямку сумки с плеча, сунула туда руку, достала флягу, вытащила пробку, напилась и протянула Шерон, но та слабо покачала головой.
— Скоро нас настигнут… серьезные проблемы. — Фляга скрылась в сумке.
— Это не вопрос. — Сойка плевать хотела, что ей воды не предложили.
— Нет, Лавиани. Это утверждение. Вы не убили, просто бросили туаре, а они не полевые мыши. Заметные звери, редкие и дорогие. Их увидят.
— Увидят, — согласилась сойка. — Туаре из каравана, с клеймом на шкурах, с вещами, но без седоков. Ай Шуль приходит сюда не первый год, и что же подумают местные? Был ирифи, караван пропал, но эти животные выжили и пришли к людям. Этого им достаточно. Никто не пойдет в пустыню, чтобы разыскивать погибших, и пока новости по побережью доберутся до тех, кто нас преследует — мы уже исчезнем. А может, и не доберутся никакие новости. Туаре стоят дорого, и для такой дыры они — целое состояние. Проще уж забрать себе да продать где-нибудь, не привлекая внимания. В конце концов, мы в городе контрабандистов. Так что я полагаю, разговоров будет гораздо меньше, чем если бы мы въехали на туаре в центр города. Вот тогда бы нам точно не избежать множества вопросов.
— И все же… Если люди герцога бросились за нами в погоню через пустыню, то могут ждать и здесь. И будут знать, что мы прибыли.
— Город слишком мал, — хмыкнула Лавиани, — таких в Карифе предостаточно. Вряд ли нас могут поджидать в каждом из множества мелких поселений. Скорее уж станут искать на северной границе. Если бы ты могла посмотреть на карту, то увидела, что в Зевут мы прошли редкой тропой. Обычно чтобы попасть сюда от Эльвата, надо подняться к Дагевару, а затем спуститься вдоль побережья вниз. Или же поспешить на юг до Эльгана и уже после идти сюда. Любой вестовой будет добираться в такую дыру еще лишние две недели. Даже когда Ярел догадался, каким путем мы отправились, и решил пойти напрямик, и пусть он отправил других в обход — у нас большая фора.
Она высунулась в окно, посмотрела на светлеющее небо.
— Здесь окраина города. Никого, кроме коз и птиц. Я проверила, следов нет, значит, сюда не приходят, место надежное, и мы не привлечем внимания. Сейчас раннее утро, ветер дует от берега, лодки должны уйти в море. К вечеру схожу в город, поищу тех, кто сможет увезти нас на запад, и вернусь за вами.

Когда Шерон впервые увидела это море, то села прямо на горячий, мелкий, сахарно-белый песок и беззвучно заплакала.
— Все хорошо? — Бланка ступала с осторожностью и встала у нее за спиной, глядя на блики солнца на гладкой водной поверхности и не замечая их.
— Да. Конечно да. — Указывающая вытерла слезы тыльной стороной ладони, улыбнулась. — Я не была рядом с морем два года и соскучилась, хотя и ждала другого.
— Другого? — не поняла госпожа Эрбет, чуть склонив голову.
— Оно из сказки. Из книг, что я читала ночами в Нимаде. Из мира, в котором я никогда не должна была побывать. Лишь мечтать о неведомых землях и море, что не жестоко с теми, кто живет на его берегах. И теперь оно передо мной, но радости я испытываю мало.
— Обычное дело, — ровным тоном сказала Бланка. — Когда мечты исполняются, в них склонны разочаровываться. Твой муж ведь погиб в море?
— Воды вокруг Нимада жестоки, а Летос суровый край. — Она быстро поднялась и направилась к дому, слыша, как приятно шелестят волны, призывая остаться рядом.
Лавиани ушла не прощаясь, оставила после себя расстеленное и примятое одеяло, на котором валялась несколько часов, отвечая односложно и раздраженно. Затем и вовсе отвернувшись к стене. Настроение у нее было не самым лучшим.
Тэо спал. Это был странный, глубокий и болезненный сон, который прерывался раз в три дня лишь для того, чтобы он успел напиться и поесть. Все началось почти сразу после того, как Лавиани привела его в даират, и Шерон не знала, когда закончится.
Она многого не знала. Что случилось с акробатом за эти месяцы? Где он был? Чему смог научиться? Победил ли свою болезнь? Стал ли тем, кем должен стать? Как их нашел? Требовалось время, чтобы получить ответы, и она готова ждать.
Опустившись перед ним, девушка взглянула в кажущееся бескровным лицо и с грустью подумала, что он, как и она, изменился с момента их первой встречи. Исчез тот юный, наивный, веселый молодой человек. Черты сделались более суровыми. Резче и… жестче.
Он загорел, как и они все, скулы выступили под кожей, волосы отросли и начали кудрявиться, а глаза запали. И губы как будто истончились. Лишь когда акробат улыбался и в его светло-ореховых глазах появлялись знакомые искорки, Тэо становился прежним.
Шерон осторожно приподняла его голову, пристроила на коленях и не менее аккуратно напоила из фляги, стараясь не проливать воду. Бланка к этому времени вернулась, села прямо под осиным гнездом, слушая тихий гул насекомых, вылетающих на улицу через отсутствующее окно и возвращавшихся обратно.
Указывающая закатала рукав на левой руке Тэо, хмурясь, изучила прозрачную точно стекло кожу, алые жгуты мышц, искры, струящиеся по сосудам предплечья. Что же, гораздо лучше, чем полторы недели назад, когда из каждой поры сочилась густая, почти черная кровь.
Рубашку снимать сегодня не стала, зная, что там все без изменений: странная кожа захватывала предплечье, плечо и лопатку, а знак водоворота такой же четкий, как и всегда, но больше не меняется — остается таким, как она видела его последний раз в Шой-ри-Тэйране. Было еще одно изменение: рука канатоходца стала тоньше, словно немного высохла, пальцы — длиннее, а ногти на ней острее. Будто птичья лапа.
Когда на нем одежда и перчатка, это незаметно. Со стороны и не поймешь, что с Тэо что-то не так.
— Кто он? Что он такое? — Бланка подалась вперед. — Кроме того, что это ваш друг. Тэо. Циркач. И все прочее, что вы смогли мне рассказать. Кто он?
Шерон потрогала лоб акробата, чувствуя сухую и горячую кожу под подушечками своих пальцев.
— Его история очень долгая.
— Я знаю небольшую часть.
— Знаешь?
— Да. Он пришел в Тавер, город, где правил мой отец, и убил моего младшего брата.
Шерон резко повернула к ней голову:
— Если это шутка…
— Он убил моего брата. — Легкое пожатие плеч. — Так было. В другой моей жизни. Не веришь, спроси, когда он проснется. Иан Эрбет, так его звали.
Мгновение указывающая размышляла и сказала куда резче и жестче, чем хотела:
— Что ты намерена делать?
Ярел, словно ощущая настроение хозяйки, пошевелился в своем углу.
— С ним? — нахмурилась Бланка. — О… Понятно, о чем ты. Я любила своего брата, но отнюдь не Иана. Иан был капризным, заносчивым и чванливым ублюдком, мы не разговаривали годами. Отец хотел содрать с акробата кожу, я же не имею такого желания. Моя месть закончилась на Шреве и Сегу, они стоили ее. Он — нет. Так что я не буду делать ничего, ну или просто поинтересуюсь у него, что случилось в ту ночь. Поговорить ведь мы можем?
— Я не та, у кого надо спрашивать разрешения.
Указывающая все еще хмурилась, думая, к чему все приведет и что скажет Лавиани, когда узнает.
— Так кто он? Тэо не человек.
— Чем он отличается? — Виски ломило, и девушка поняла, что устала, так как не спала с прошлого утра.
— Люди состоят из нитей, акробат же — клубок, который нельзя распутать. Черные тяжи и золотые. На него иногда больно смотреть.
— Он асторэ.
Бланка потерла подбородок:
— Асторэ? Хм. Как та, что служит Горному герцогу?
— Возможно. Я не знаю.
— Я думала, эти существа уничтожены таувинамц еще в прошлую эпоху и последние погибли, когда Тион победил и забрал магию из мира.
— Мир полон магии. — Шерон повторила знакомые слова, которые когда-то сказали и ей. Она взяла в руки неприятную книгу некроманта, расположилась напротив входа и, чтобы переменить тему разговора, попросила:
— Мне нужна твоя помощь, твой опыт. Здесь написано странное. Что великие волшебники самые большие лжецы в мире и не желают признавать очевидного о природе магии. Кажется, я неправильно понимаю значение слов.
— Что же. Давай посмотрим. Читай.

Зевут не был окружен стенами. К чему? Растянувшийся вдоль песчаного берега город являл собой не самое впечатляющее зрелище. Улицы узкие и грязные, с темными, провонявшими мочой переулками, с коричневыми домами из глины, дворами за высокими заборами и отнюдь не приветливыми жителями.
Кто-то из них работал на полях, кто-то искал удачи в море, а кто и сам ковал свою удачу, занимаясь делами не слишком праведными. Все как всегда. Все как везде. Лавиани повидала сотни таких мест, и они ничем не отличались друг от друга.
Море там. Рынок там. Неприятности — повсюду. И невелика цена, чтобы их купить. Порой достаточно пары медных монет при себе, косого взгляда или дурного настроения какого-нибудь шакала в человеческом обличье.
Впрочем, Зевут, пускай и гораздо меньший, ничем не отличался от некоторых районов той же Рионы или Пубира. Следует просто соблюдать правила в таких местах: быть внимательной, не лезть туда, где могут проломить голову, и не звенеть кошельком.
Казалось бы — справится даже младенец. Проще уж некуда.
— Рыба полосатая. — Лавиани, присев на корточки в смердящем тупичке, вытирала окровавленный нож о плащ какого-то проходимца.
Его товарищ сипел и булькал, зажимая двумя руками распоротое горло и вот-вот готовясь отправиться на ту сторону. Сойка посмотрела на умирающего без всякого сочувствия. Они схватили ее и толкнули в переулок, надеясь на легкую добычу. Тьма знает чего они хотели — монет или позабавиться, она не стала спрашивать.
Жалости не испытывала, ибо к ней никто из них жалость бы не проявил. Сдохли и сдохли. Очередной материал для экспериментов указывающей, будь она чуть более черствой, чем есть на самом деле. Когда раздались шаги и появился третий человек, Лавиани оскалилась, собираясь прикончить и этого, но он быстро сдернул платок, прикрывавший его лицо, и она узнала Ярела.
Тут же сплюнула:
— Как видишь, я могу о себе позаботиться, Шерон.
Мертвый ничего не сказал, лишь бесстрастно таращился на нее пустыми глазами. С таким же успехом можно было бы беседовать с ночным горшком Борга.
Сойка сокрушенно вздохнула:
— Ну хорошо.
Теперь она шла по улицам в сопровождении мужчины с саблей на поясе, и больше никто не докучал ей. Лавиани по местной традиции скрывала лицо, не поднимала глаз, слишком ярких для этой страны, и без всяких проблем добралась до порта.
Это было не более чем название. Мелкая гавань, неспособная принимать крупные суда. Волнорезы из камней, брошенных на дно в металлических клетях, один причал, и дырявые лодки, выволоченные на берег.
И ни одного корабля.
— Рыба полосатая, — разочарованно процедила Лавиани.
Ярел смотрел на все происходящее безучастно.
Она расположилась под алычой, раскидистой, дававшей мягкую тень, на стволе которой застыли мутно-оранжевые капли смолы. Накинув на голову платок, сойка бросила Ярелу:
— Ты тратишь свои силы, девочка. Разумно ли это?
Мертвый, после некоторой паузы, склонил голову.
— Меня раздражает, что он за мной ходит. Следи за ним. Не желаю, чтобы он сорвался с цепи и впился мне в глотку.
Просидев пару часов, сойка в сопровождении покойника отправилась на рынок. Не торгуясь, купила небольшое лукошко куриных яиц, жадно съела их там же, размышляя о том, что день не так уж и плох.
Выйдя на маленькую пыльную площадь, она увидела четверых, что шли в ее сторону.
— Уверена, это по мою душу, — мрачно сказала она Ярелу, стоявшему за ее плечом. — Они всегда приходят по мою душу. Давай я сбегу, а ты будешь отдуваться? Или загрызешь их? Шерон? Ты все еще с нами?
Ей очень хотелось щелкнуть пальцами перед платком мертвеца, повязанным тому налицо, но она сдержалась, обдумывая тактику. «Всех прирезать» довольно действенно, но излишне приметно. Это не парочку оборвышей в подворотне укокошить, гибель стражников не останется без внимания, да и рынок за спиной, слишком людно даже во вторую половину дня.
— Ладно, — скрипнув зубами произнесла она. — Послушаем, что им надо.
Со стороны торговых рядов появились еще двое, перекрывшие ей отступление, и Лавиани недобро прищурилась, но не стала браться за нож, спрятанный под всеми намотанными на нее карифскими тряпками.
Вместе с тем выглядели подходившие не угрожающе. Смотрели с любопытством, за оружие не хватались, и сойка понадеялась, что это обычная проверка слишком ретивых служак, заметивших незнакомцев в своем городе и желавших разжиться несколькими мелкими монетами на вино.
— Госпожа. Господин. Мы из городской стражи, — сказал ей истекающий потом крепыш с намотанной на голову ярко-желтой чалмой. — Вы чужестранка. Ты ее провожатый? Как попали в наш город? Откуда пришли?
— Что-то слишком много вопросов к человеку, который не сделал ничего плохого.
Он посмотрел на нее из-под тяжелых век, решая, какую тактику выбрать. Настаивать? Или же объяснить? Или придумать какую-то байку? Или сразу потащить ее подальше от лишних глаз? Взгляд метнулся к застывшему Ярелу, вернулся к Лавиани, и наконец-то Желтая Чалма произнес:
— Надеюсь, что ничего плохого. Прилетела птица с сообщением, что ищут опасных преступников. В каждом городе Карифа. Они женщины. Одна маленькая с серыми глазами. Другая рыжеволосая слепая. Третья беловолосая, старше их. Умышляли против его светлости, убили его верного советника, нарушили слово. Велено проверять всех подозрительных.
— И я, как полагаю, подозрительная, — пробормотала сойка, пальцы ее уже готовы были схватить нож, но Ярел внезапно вытянул руку, чем напугал Лавиани куда сильнее всех этих потеющих карифцев.
В руке мертвого на толстом бирюзовом шнурке покачивался золотой грифон.
— Знаешь, что это, любезный? — произнес мертвец, и сойка, не сдержавшись, вздрогнула, ошарашенно уставившись на него.
Она смотрела во все глаза, слыша в голосе Ярела совершенно знакомые интонации Шерон, а стражники таращились на дорогую побрякушку.
— Ну?! — рыкнул Ярел.
— Да, господин, — промямлил глава отряда и облизал пересохшие губы. — Знак милорда Архази. Все знают.
— Ну, раз знаешь, то не докучай нам. Что мы делаем, делаем с одобрения герцога и на пользу государства.
Желтая Чалма суетливо поклонился, потея еще сильнее, чем прежде.
— Мы сможем что-то сделать для вас, господин?
— Не мешайте. Занимайтесь своими делами.
Когда они ушли, сойка перевела дух и прошептала:
— От твоей игрушки, оказывается, есть настоящая польза, девочка.
Хмурясь, она смотрела на улицу, где скрылись стражники:
— Значит, соколы, да? Птицы, которые могут перелететь пустыню. Тут я просчиталась. Мы должны исчезнуть сегодня, пока птахи не полетели в обратном направлении.
Она вернулась на берег, напряженно думая: не стоит ли уехать, не дожидаясь кораблей? На север, до следующих городков? Но потом остановила себя.
Бессмысленно и глупо. Они будут носиться по побережью, словно стайка испуганных крысенышей из разоренного гнезда, и в итоге их найдут и перебьют. Или же отправят обратно в Эльват, что по сути то же.
Нет. Нужна лодка. Самая захудалая. Самая дырявая. Какая, шаутт ее дери, угодно, но чтобы она увезла их как можно дальше от земли, где правит эта мстительная змеюка, «благородный» герцог.
Когда на вечернем горизонте наконец-то появились паруса, сойка едва не вскочила на ноги. В порт возвращались рыбацкие дхау — пузатые, неуклюжие на первый взгляд, но прочные и легкие, с невысокой мачтой и одним трапециевидным парусом.
Это было лучше, чем ничего, но конечно же не тот корабль, который с легкостью пересечет море. Подобные обычно ходили вдоль обжитых земель, и отправиться через Лунный залив на таком можно было, только если море обещало остаться спокойным.
Причалив, рыбаки стали выволакивать сети, кувшины, с помощью которых ловили осьминогов, ящики с уловом. Из города потянулись телеги, подвозившие невесть где хранившийся лед.
Лавиани внимательно наблюдала, отмечала людей, просчитывала, кто из них кажется более сговорчивым, кто согласился бы на долгое путешествие в Треттини? Кто нуждается в деньгах? Кто выглядит более подходящим?
Она вспомнила свое путешествие с Тэо через море Мертвецов, страшный шторм, крушение, схватку с уинами на глубине. И тупой экипаж, отказавшийся переждать день-два на островах из-за мнимого страха перед репутацией Летоса.
Не хотелось бы повторения прошлой истории.
Она уже выбрала, когда увидела обшарпанный багал, идущий с севера. Корабль куда более быстрый, надежный, пускай и тоже одномачтовый. Небольшой, с надстройкой на корме и многое повидавший на своем веку.
Отличный вариант для тех, кто занимается контрабандой. И груз возьмет, и не особо приметен, и довольно проворен, чтобы уйти от большинства лихих людей, бороздивших море.
Корабль остановился у входа в гавань, за линией волнорезов, не рискуя забираться на мелкое дно. Через полчаса спустили шлюпку, и сойка подалась вперед, рассматривая троицу. Двое на веслах, один сидел на корме. Все в карифских тряпках: грубых рубахах с закатанными рукавами, коротких широких штанах, клетчатых платках на головах. Смуглые, просоленные морским ветром, неулыбчивые люди выпрыгнули в воду, выволокли лодку на теплый песок и хмуро осмотрели берег.
Те, кого они искали, не появились, и у Лавиани возникла мысль. Шанс был, пускай и не очень большой, но она решила рискнуть. Не получится — что же. Повернет разговор в нужную сторону. Но лучше попробовать, чем потом жалеть о несделанном.
— Караван не пришел, — подойдя к морякам, сказала им сойка.
Ее осмотрели с ног до головы. Затем молчаливого Ярела, скрывавшего лицо за намотанным платком. И ничего не ответили, ожидая продолжения.
— Ирифи бушевал почти неделю, люди и звери не смогли преодолеть пустыню. Ай Шуль не придет и не привезет груз.
Опять никаких слов в ответ. Никто не спросил, кто она и откуда знает об этом. Лишь равнодушие читалось в их глазах.
— Феннефат жестока к путникам, — наконец сказал один из них, и Лавиани услышала легкий феттинский акцент человека, долго прожившего в чужом герцогстве.
Они повернулись, чтобы отправиться в сторону расположенной у пирса открытой веранды, где наливали кальгэ и готовили кальмаров на углях.
Разговор был окончен.
— Возможно, вы возьмете другой груз?
Еще один взгляд, такой же равнодушный, как и все прежние.
— Прости, мать. Видят Шестеро, но ты спутала нас с кем-то. Мы торговцы, идем из Ад-Дубайаха в Эльган, домой. И нам не нужны грузы.
— Нас четверо, — произнесла сойка, все так же неспешно и веско, ничуть не смутившись отказу. Подумала, что тьма поймет, как считать Ярела. Шерон так и не посвятила ее в свои планы насчет этой ручной опасной куклы и на всякий случай добавила:
— Возможно, пятеро.
— Не берем пассажиров, мать. Прости.
Они неспешно пошли по песку, вдоль самой кромки едва колышущегося прибоя, и теплая, точно бульон, вода лизала их ступни.
— Сорок марок. — Сойка назвала просто чудовищную сумму.
Никто из них не сбился с шага. И она мысленно поаплодировала им. Гвозди, а не люди. Обычно карифцы обожают торговаться и устраивать базар, особенно когда на кону столько монет.
Усмехнувшись, она вернулась под деревья. Спешить было некуда.
Едва край солнца коснулся горизонта, моряки возвратились из таверны. Они несли несколько пузатых бутылей, оплетенных соломой, и клеть с курами. Негромко разговаривая, стали грузить добытое в лодку. Тот, что говорил с Лавиани, подошел к ней, покосился на нешевелившегося Ярела.
Она чуть приоткрыла веки, давая теперь уже контрабандисту начинать беседу:
— В городе говорят, что пришли туаре из каравана Ай Шуль. Без груза, без седоков.
— Я не лгала. Вам незачем ее ждать.
— Вы знакомы?
Она медленно кивнула.
Он принял это скупое объяснение и сказал, наблюдая, как готовят лодку к отплытию:
— Мои друзья сомневаются, что у тебя при себе столько денег, мать.
— Вполне разумные опасения, — равнодушно протянула она, не отведя взгляда.
Она неплохо разжилась, почистив мертвых в пустыне. С деньгами сойка никогда не имела особых проблем и, едва они заканчивались, всегда находила тот или иной способ, чтобы пара монеток оказывалась в ее кармане. Но сейчас она не планировала показывать желтые кругляшки, да и при себе у нее было всего лишь несколько.
Пауза затягивалась, но Лавиани не спешила, и собеседник улыбнулся уголком рта, не став настаивать:
— Куда вам надо?
— Риона.
Человек прищурился, затем словно бы покатал это слово во рту.
— Риона… Риона очень далеко, мать. «Повелительница каракатиц» не пересечет Лунный залив в это время года. К тому же возле Пьины флот перекрыл самый верх Горла.
— Почему?
Пожатие плеч:
— Шаутт знает этих алагорцев, мать. Говорят, большая война будет, но, как по мне, Торговые Союзы сражаются за права гильдий. В любом случае сейчас без пропуска мы не пройдем.
Он потер подбородок, на котором был небольшой белый шрам.
— Мы можем пойти вдоль побережья Карифа, затем Дагевара и пересечь низ Горла, пристав к восточному берегу Треттини.
Лавиани недовольно поджала губы.
— Восточное побережье этой части герцогства безлюдно. Весь Зуб. До Рионы мы будем добираться столько же, сколько и отсюда.
— Не безлюдно, мать. Люди живут везде, даже в таких плохих местах, и побережье безопасно. Насколько может быть безопасно на пустых трактах.
Выбор довольно… тухлый. Им надо было покинуть Кариф как можно быстрее, и лучше уж так, чем никак. Хотя ее и напрягало путешествие по границе этого герцогства. Второй тревогой был восток Треттини. Она знала, что люди туда не ходят, что там сплошные горы да каменистые пустоши и никакого жилья со времен Катаклизма. Мир слишком огромен даже после раскола Единого королевства, чтобы его населили.
— Горло перекрыто, но есть и запад. Довезите нас до Вьено.
— Ты не слушаешь. Корабль не позволит пересечь Лунный залив. Он слишком старый, это опасно. Идти надо вдоль берега. — На всякий случай моряк стал показывать пальцем, ведя по несуществующей границе. Вверх. Кариф и Дагевар. Палец резко дернулся горизонтально, рассекая Горло, что соединяло залив и Жемчужное море, а затем пополз вниз, уже по побережью Треттини. — Очень долгая и длинная дорога.
— Больше я не заплачу.
— Я и не прошу. Ты даешь хорошую цену, но люди устали, да и «Повелительнице каракатиц» требуется отдых. Хочешь, высадим тебя раньше. Где-нибудь в Дагеваре. Найдешь другой корабль, но Горло у Пьины вам не пересечь. И денег это будет стоить столько же.
— Нет уж, — буркнула сойка, поднимаясь на ноги. — Вези до Пьины. Когда вы отплывете?
По песку уже протянулись длинные тени, а утесы за городом стали наливаться алым.
— С рассветом. И да. Мы выкинем вас в воду, если денег не окажется.
— Удивительно честно, — нехорошо усмехнулась Лавиани. — Честные люди в нашем мире столь же редки, как эйвы, некроманты и великие волшебники.

Улицы Зевута с наступлением сумерек пустели с катастрофической скоростью. А тьма приходила еще стремительнее. Прибрежный город засыпал, едва только ночь легко взмахивала непроглядно-черным плащом, и тем самым он сильно отличался от Эльвата.
Лавиани, сгорбившись, быстро шла, и Ярел мрачным силуэтом вышагивал за ней. Сойку бесило, что мертвый так близко от нее, что она не слышит его дыхания и как бьется его сердце. Это раздражало и вызывало… чувство дискомфорта.
А у Лавиани мгновенно портилось настроение, если ей было некомфортно и кто-то дышал в затылок. Ну… хорошо. В данном случае не дышал.
Воздух возле ее уха вздохнул, щеку обдало ветерком, и арбалетный болт, прошедший в пальце от головы, с противным чпоканьем ударил Ярелу точно под правую ключицу. Звук был такой, словно кто-то попал в мясную колоду.
Лавиани сделала единственно возможное в данной ситуации. Крутанулась на пятках и нырнула за мертвого, сгорбившись, стараясь стать как можно меньше.
Еще один удар, от которого Ярел пошатнулся, но устоял. Болт пробил его насквозь, и широкое острие едва не оцарапало щеку Лавиани.
— Рыба полосатая! — ругнулась она и, схватив свой «щит» за тряпичную куртку, потянула на себя и за собой, не ожидая никакого успеха, опасаясь, что Шерон не все время рядом, занята какими-то другими делами или вовсе спит, контролируя этот кусок мяса лишь частью своего сознания.
Но он на удивление легко поддался, посеменил следом, к узкому переулку. Лавиани юркнула туда в тот момент, когда третий болт вошел Ярелу в шею.
Сойка на подобных делишках собаку съела, так что легко сделала выводы. Стрелков двое, один находился на ее пути и первым делом избавился от мужчины, как от самого опасного, на его взгляд. Второй сидел на крыше, так как вторая арбалетная стрела застряла под крутым углом.
Оба, без сомнения, профессионалы. Каждый произведенный выстрел оказывался смертельным, и эти ублюдки небось недоумевают, чего парень все еще на ногах.
Усмехнувшись про себя, Лавиани быстро обернулась, увидела, что через сто ярдов проулок заканчивается, шагнула туда и застыла, когда выход закрыли два темных силуэта. Этих людей, несмотря на ночной мрак, она благодаря своему зрению узнала.
Стражники, подходившие к ней на рынке. Значит, гриф на бирюзовом шнурке не больно-то и помог. Либо они разобрались в происходящем, либо кто-то все решил за них. Возможно, как раз стрелки, которые кажутся куда опытнее обычной городской стражи. Итак, по самым скромным подсчетам, шестеро.
Не лучший расклад.
Лавиани похлопала Ярела по плечу, словно бы испытывала симпатию к этому созданию, буркнула на прощанье, надеясь, что указывающая ее слышит:
— Счастливо оставаться!
Времени было в обрез, и она не собиралась мешкать, ожидая, когда арбалетчики сменят позицию или стражники разглядят ее во мраке. Сражаться одновременно с таким количеством не входило в ее планы, к тому же на лопатке были не все татуировки, и имевшиеся она склонна поберечь.
Заборы справа и слева от нее возвышались на два с половиной человеческих роста. Находя пальцами ямки между камней, она быстро и ловко забралась на самый верх, едва не распоров себе ладони об острые грани крупных кусков битого стекла, которые защищали от незваных гостей. Секунду сойка балансировала на четвереньках, быстро осматриваясь и гадая: не видно ли ее, пускай вокруг темно? Лучшего места, чтобы словить стрелу, нельзя и придумать. Она здесь точно жирная курица на насесте.
Скосила глаза вниз, хмыкнула, так как Ярел сидел привалившись к стене и не шевелился.
Во двор Лавиани спускаться не стала, боялась потревожить псов. Пошла по кромке забора, морщась, когда под ботинками хрустело стекло, и делая про себя ставки — спустит ли Шерон свою ручную игрушку на тех глупцов, что рискнут подойти?
Раньше сойка с уверенностью сказала бы, что нет. Но люди меняются. И порой к лучшему.
Плоская крыша следующего здания оказалась напротив, и женщина легко перепрыгнула на нее, опять пригнулась, наконец-то увидела тех, кто ждал на улице. Трое здесь, двое закрывали переулок. Пятеро. Еще где-то должен быть последний. И… два стрелка? Всего семеро? Или их больше?
Задача…
Она бы с радостью ушла, позволила им и дальше сторожить пустоту, но… Стражники не опасны, их всегда можно обвести вокруг пальца, а вот те, кто стрелял, — таких за спиной лучше не оставлять. Особенно если с тобой путешествуют сущие дети, да еще и придется их вести в гавань едва ли не за ручку.
Лавиани собиралась уменьшить риски единственным известным ей способом.
— Эй! — крикнули из переулка. — Он мертв!
Она поняла, что нашли Ярела.
— А женщина? — Никто из них и не думал скрываться. Голос пришел с другой крыши.
— Что-то ее не видно.
— Так открой глаза пошире, идиот! Герцог тебе дает монеты не за то, чтобы ты финики жевал!
Раздался испуганный вопль, оханье, бульканье, крики.
— Тьма!
— Да как же?!
— Руби его! Руби!
— Что ты смотришь?!
— Да помоги ему!
— Умри ты наконец! Умри!
— Шестеро спаси нас!
Лавиани нехорошо усмехнулась, понимая, что Ярела спустили с поводка. Что же. Меньше работы.
Она ждала, радуясь, что в домах не зажигается свет и никто не спешит выходить на улицу. Слышала, как кто-то захрипел, а кто-то бросился прочь, вопя от ужаса.
— Да что там у вас творится?! — Напротив, на фоне темного неба появился еще более темный силуэт.
Ответа не последовало.
Из-под рубахи Лавиани вытащила один из метательных ножей, задумчиво взвесила его на ладони, словно хищный зверь, оценивая расстояние до цели.
Нет. Далековато.
Ей пришлось прыгнуть на соседнее здание, по верху которого было натянуто множество веревок для сушки белья. Стрелок стоял к ней спиной, вытягивая шею, пытаясь понять, что происходит на улице.
Она сделала осторожный шаг к нему. Затем еще один. Ничем не выдала себя, ни шорохом, ни звуком. Даже дышала едва-едва. Но он был из таких, кому не случайно платят полновесными марками за чужие жизни.
Несмотря на все предосторожности, наемник резко обернулся. Лавиани швырнула нож, а арбалет — выстрелил. На секунду они застыли друг напротив друга, не веря, что оба промахнулись. В следующую секунду сойка скакнула к человеку, выхватывая свое основное оружие — старый клинок, доставшийся ей от отца ее сына в те времена, когда она была молода и жила надеждами.
Противник не дрогнул, шагнул к ней, и, как бы быстра ни была сойка, ловко поймал ее запястье своей лапой, не давая завершить удар. Она зашипела, врезала ему в челюсть левой рукой, он охнул, отшатнулся, но хватку не ослабил, наоборот, притянул к себе, одновременно смещаясь, чтобы она оказалась у края.
Лавиани не собиралась падать. Не в эту ночь. Подпрыгнула и оплела его бедра ногами, боднула головой, отмечая громкий Щелчок, когда его носовая кость не выдержала.
Даже несмотря на боль, он не разжал пальцев, помнил о ноже, пошатываясь отошел от края. Сойка висела на нем, как собака на медведе, не собираясь пользоваться талантом. Упорного гада она прикончит без всяких фокусов, это, можно сказать, вопрос самоуважения.
Кто-то схватил ее за плечи, рванул назад, обдав вонью лука изо рта.
— Держу!
Лавиани выгнулась, пытаясь крепче прицепиться, но ее ноги расплелись, мир перевернулся, и она откинула голову назад, врезавшись затылком во что-то твердое.
— Ох! — простонали над ухом.
Ей показалось этого мало, и, рыча, она ударила еще раз. И еще. И еще!
Пальцы отпустили ее, сойка вспомнила о ноже в руке, ткнула, не глядя, почувствовала, как лезвие задело ребро, а затем прошло дальше.
— Шестеро! — проскулил убийца, разом забыв о ней.
Она прыгнула к первому, губы и подбородок которого стали темными от текущей из сломанного носа крови, и он, глядя зло, поднял ладонь и дунул. Лавиани отпрянула, моргнула и чуть не взвыла, когда глаза и носоглотку обожгло огнем.
Сойка потеряла всякое представление о том, где находится, куда движется и лишь шипела из-за кинутого в лицо перцового порошка. Шагнула назад, нога поехала на чем-то скользком. Еще шаг, и она споткнулась о раненого, скрючившегося на крыше, пытавшегося удержать внутренности. Услышала топот подошв, второй гад собирался ее прикончить.
Крыша не выдержала одновременного нахождения трех человек в одной точке, и на мгновение Лавиани оказалась в воздухе, успев подумать, что такой дурой она себя давно не чувствовала… Удар выбил из нее весь воздух. Сойка валялась среди кусков кровли, штукатурки, досок с торчащими гвоздями, скрипя, точно раздавленный жук. Из глаз потоком текли слезы, из носа сопли, гортань раздирали бешеные кошки, вот-вот готовые забраться к ней в мозг и взорвать голову изнутри.
Рядом вяло копошился и хрипел один из противников. На груди лежало что-то тяжелое, слабо подергивающееся. В спину впилось нечто угловатое, и, когда сойка пошевелилась, острие, проколов рубашку, поцарапало лопатку.
Она застыла, затем на ощупь стянула с себя ногу умиравшего и осторожно перевернулась на бок, часто моргая, пытаясь прогнать проклятые слезы. Арбалет того, кого она зарезала, обнаружился прямо под ней, и счастье, что механизм не сработал, когда Лавиани на него грохнулась.
Внизу раздавались испуганные, но не очень-то громкие крики разбуженных жильцов. Тень поднялась рядом с ней, ругаясь на карифском, и сойка швырнула очередной метательный нож, почти наугад, в дрожащий, расплывающийся из-за слез силуэт.
Она решила, что не достигла цели, но через секунду рядом глухо рухнуло тяжеленное тело здоровяка. На лицо попали мелкие капельки крови.
Лавиани плюнула, не глядя вытерла глаза рукавом изрядно испачканной и порванной рубахи, но стало еще хуже, туда словно углей положили.
— Рыба полосатая! — не проговорила, а провыла она. — Сучий потрох!
Оглушительно чихнув, сойка подумала, что попалась на примитивный ход, точно новичок. Также появилась мысль, как будет смешно, если ей придется умереть от того, что мозг вот-вот сгорит в бушующем в ней пожаре.
Громила негромко сипел, скрипел, точно рассохшиеся доски пола, с трудом втягивая в себя воздух.
— Сейчас, — бормотнула Лавиани, но язык распух и стал непослушным, так что получилось «бябяс».
Она бы посмеялась над кем-нибудь другим, заговори он так, но тут ей было не до смеха.
— Бябяс, — повторила женщина, вслепую шаря пальцами по полу, на котором расползалась горячая лужа чужой крови. Она порядком в ней извозилась, не только руки, но и колени и локти, бока и грудь. Любой нормальный человек, встретив ее, усомнился бы в том, что Лавиани нормальная. Конечно же такое присуще лишь безумцам да каннибалам.
Наконец пальцы нащупали знакомую рукоятку ножа.
Одним быстрым движением, встав на колени, сойка перерезала раненому горло. Полилось еще больше крови, но тут уж ничего не поделаешь. Чуть больше, чуть меньше. Следовало исходить из того, что кровь чужая, так что не жалко.
В другое время она бы задала несколько вопросов. Кто они? Как их нашли? Почему ждали в этой дыре? Почему гриф на бирюзовом шнуре не сработал? О, сколько вопросов, на которые ей требовались ответы.
Но ситуация, в которую она угодила, не располагала к беседам.
Встав, Лавиани сделала шаг, едва не споткнувшись о тело первого убийцы. Вспомнила об арбалете, подняла небольшую савьятскую игрушку, направилась к лестнице. Едва не скатилась по ней, промахнувшись ногой мимо ступеньки, плюясь и сморкаясь. Те, кто жил здесь, оказались невероятно разумны и не лезли под руку. Даже не появились, забаррикадировавшись в одной из комнат.
Сойка была им за это премного благодарна, ибо совершенно не хотела общаться с кем бы то ни было.
Она с трудом видела очертания комнаты, постоянно смаргивая слезы. Лавиани про себя усмехнулась — давно ей не доводилось столько плакать за одну ночь.
Что-то ударило в надежную крепкую входную дверь, и та содрогнулась.
Женщина подняла арбалет. Петли не выдержали, их вырвало вместе со створкой, рухнувшей в помещение. Тетива щелкнула, и болт угодил ворвавшемуся куда-то под грудь. Было слышно, как треснуло ребро от удара, но незваный гость не упал, лишь пошатнулся, шагнув к ней.
— Ошиблась, с кем не бывает, — пробормотала сойка, но на деле издала лишь какие-то шипящие звуки вместо слов и решила, что глупо извиняться перед мертвецом.

— Вкус, точно жую старую подошву. — Лавиани ощущала себя верблюдом, который безостановочно плюется.
И слюна у нее была темно-синей, когда Шерон сунула ей какой-то странный корешок, извлеченный со дна сумки. Вид у него был неаппетитный, но сойка старательно жевала, пока огонь в ее крови не угас.
— Тебе повезло. — Бланка стояла в дверях, опираясь на посох. — Мутский ледяной перец опасная вещь. Будь концентрация чуть больше, и ты могла ослепнуть. Двое слепых в одной компании — это уже перебор.
Лавиани мрачно посмотрела на рыжеволосую, чувствуя, как пылает кожа на лице.
— Понимаешь в ядах?
Бланка хмыкнула, думая о чем-то своем, непостижимом.
— Мой муж, да и твой знакомый Сегу, сделавший со мной… — бледная рука коснулась повязки, скрывавшей пустые глазницы, — могли бы рассказать об этом гораздо больше.
Лавиани оскалилась, сотворив нечто похожее на улыбку:
— Хороший повод не пить с тобой вино. Рассветет через час, и нам надо пошевеливаться. — Она посмотрела на Тэо, который сидел привалившись спиной к грязной стене. Глаза у него были сонные, и говорил он с трудом. — Ты точно в состоянии идти, мальчик?
Акробат, помедлив, словно прислушивался к чему-то, кивнул и сказал тихо:
— Я дойду.
— А потом снова заснешь? Долго это еще будет длиться?
Он не ответил, радужки, сейчас казавшиеся золотистыми в свете масляного фонаря, сверкнули.
Лавиани тяжело вздохнула и снова сплюнула. Что ей еще оставалось?
— Мне нужно несколько минут. — Шерон перебросила свою видавшую виды сумку через плечо, подтянула ремень. Книга Дакрас была не самой легкой ношей.
Во всех смыслах.
— Ты одолжишь мне нож, Лавиани?
Сойка с сомнением вытащила из ножен клинок, подержала в руках, но все же протянула указывающей.
— Подумать только, — проворчала она. — Всего лишь несколько лет назад я не доверила бы его ни единому человеку. Что ты собираешься делать?
Она спросила не зря, так как Ярел, стоявший на улице, вошел в круг света. Вид у него был не очень. Вокруг рта запеклась чужая кровь, куртка разорвана, болты все еще торчали в нем.
Те, на кого он напал, оборонялись, сражаясь мечами, и это худшим образом отразилось на цепном псе указывающей. Ему развалили плечо до ключицы, и несколько ударов угодили в голову. Один разрубил нижнюю челюсть так, что ее перекосило, вывернуло, и серая кость торчала из темной плоти. Другой снес всю правую часть лица, повредил глаз, срезал щеку, и теперь были видны удивительно белые зубы…
Выглядел бывший воин карифского герцога пугающе.
— Ты не берешь его с собой, — догадалась сойка.
Девушка кивнула:
— Он выполнил свою задачу уже несколько раз. Поддержка в нем жизни ест мои силы. Да и на корабле люди из экипажа заметят, что с ним что-то не так. Большой риск, ни к чему это.
Лавиани согласно проворчала, не спуская взгляда со своего ножа. Ярел, подчиняясь неслышимому приказу, принялся раздеваться. Снял куртку, затем рубашку и безучастно повернулся к своей хозяйке спиной.

Глава четвертая
СЛЕДЫ БОГИНИ

Милость ее безгранична, ибо дарует она нам самое ценное — память.
Так повелось с начала появления Храма. Со дня первого камня, обтесанного ее желанием, что лег в основу нашего дома. И когда она ушла, мы поклялись хранить ее слова и ждать дня, что уготован.
Мы — шепот ее губ. Мы — эхо ее дыхания. Мы — отражения ее лучистых глаз. Мы — слезы, что она пролила, потеряв сестру. Мы — отринувшие себя, свои желания, надежды и мечты. Ибо служим лишь цели, что она дала нам и молила исполнить, дабы спасти мир. И разрушить его. И снова спасти. Мы — ее пальцы, ее песни. Мы — дэво, следы богини на песке проходящих эпох.
Первая молитва Храма, читаемая во время восхода полной луны

Руки у служанки были проворные и ловкие. Старательные. Они втирали в длинные черные волосы Яс аргановое масло — и те отяжелели, тянули голову назад и пахли так, как нравилось.
Ему нравилось.
Но он уже давно не зарывался в них лицом, не говорил, что она луна его сердца. Слишком давно.
Думая об этом, Яс ощутила разочарование. Раздражение. Печаль. И злость. Всего понемногу. Эмоции накатывали волнами и отступали. Обжигая, охлаждая, терзая и утешая. Прилив ее жизни, этого часа, бесконечный и капризный.
Служанка зацепила один из волосков и случайно дернула. Не так уж и больно, особенно если сравнивать с невидимыми ранами на сердце, но неожиданно и… не вовремя. Яс зашипела сквозь зубы, бросила взгляд в зеркало и увидела, что женщина за ней вздрогнула, опустила голову и плечи, едва не зажмурилась, но нашла в себе силы произнести:
— Простите, ваша светлость.
— Посмотри на меня.
Служанка сделала то, что было велено, и их глаза встретились через отражение.
— Твое имя?
— Мара, ваша светлость. Я служу в Женском Углу двенадцать лет.
— Если ты будешь и дальше столь невнимательна, Мара, я расстроюсь. Будь добра закончить работу.
И служанка продолжила, опуская ладони в глубокую миску из желто-зеленого оникса, набирая в них ароматное масло и перенося его на великолепные волосы госпожи, которыми та не без причины гордилась. И которые нравились не только ее солнцу, но и названым сестрам.
«Я расстроюсь».
Про себя Яс усмехнулась, хотя смуглое прекрасное лицо осталось бесстрастным, словно отлитое из бронзы. Отец всегда говорил ей, что страшные угрозы — удел глупцов.
«Я вырву тебе язык». «Разорву собаками». «Отрублю каждый палец». «Выпотрошу». «Высеку». И так далее. Слова, что сотрясают воздух. Они бессмысленны. И не требуются умному человеку. Он не должен принижать себя, наступая босыми ногами в свиное дерьмо. Нет. Это ниже достоинства тех, кто не касается земли.
Людей благородных.
«Я расстроюсь» вполне достаточно. Эта фраза оставляет провинившемуся бесконечный простор для воображения. Разумеется, воображение у некоторых примитивно и неуклюже, ну и что с того? Не дело Яс объяснять слугам простые вещи.
— Ваша светлость предпочитает свою обычную прическу?
Она скосила глаза вверх, на цветной стеклянный потолок, оценивая положение солнца.
— Да.
Служанка кликнула помощниц, и те начали долгую работу. Брали из ларца жамалак — длинные нити из черного шелка, с кисточкой и черной жемчужиной на конце, заплетали волосы в косички и, когда те достигали середины, вплетали нити, а затем с их помощью закрепляли туго перевитые пряди, оставляя лишь маленький хвостик.
В Дагеваре сорок косичек позволялись лишь девочкам да девушкам. Замужние женщины носили две косы. Кариф, извечный противник Дагевара, следовал иным традициям. Здесь благородная замужняя карифка, подарившая наследника, имела право на сорок. Яс, как и возродительница Женского Угла, величайшая герцогиня Ясмин, Любимейшая из Четырех, Та-что-даровала-воду и Сплотила Нацию, гордо носила шестьдесят кос.
Такая прическа занимала время. Требовала сил и терпения. Была предметом зависти всех женщин дворца. Ее сестер. Даже Карии. И это не отобрали у нее даже после того, как случилось то, что случилось. Никто не посмел.
Ибо она мать наследника. Того, кто придет следующим, заменит своего великого отца. И отобрать подобное право у женщины не осмелится даже муж.
Шестьдесят. Ее знамя. Ее гордость. Ее сила. Ее превосходство над всеми.
Потому что мать любимейшего сына — это всегда мать. Какую бы провинность она ни совершила.
Явную или мнимую.
Когда все было закончено, Яс встала, позволив вытереть с плеч, спины и груди масло, а затем одеть себя. Щелкнула пальцами, отпуская служанок. Те, кланяясь, покинули залу едва ли не ползком. Придирчиво оглядев себя, она осталась довольна увиденным. Простая одежда Карифа шла ей, делала еще прекраснее. Рубаха из тонкого черного шелка и широкие штаны. Идеально. Кария предпочитает вычурные платья, и, видят Шестеро, они ей идут. Мэриэтт, дай ей волю, влезет в доспех, и, приходится признать, кольчуга делает ее желанной для герцога ничуть не меньше шелка, текущего по масляному телу.
Каждая из тех, кого выбрал правитель и назвал своей луной и звездами, хороша в чем-то своем.
Но лишь Яс плоть от плоти Карифа. Его песок. Его ночь. Его соль и благовония. Финики, сладость, яд и оазис.
Она пошла вдоль бассейна, слушая, как вода стекает в него по желобам, как журчит, как звенит смех девушек. Когда проходила мимо, те замолкали. Опускали глаза, но Яс знала, украдкой они провожают ее взглядами, а потому держала спину прямо, а подбородок вздернутым.
Многие из них злорадствовали. Как же иначе? Герцог отвернулся от любимейшей из жен. Перестал видеть ее. Перестал звать на свое ложе. Перестал слушать советы. Отдалил от себя. Забыл. Лучше и не придумаешь. Не пройдет и нескольких месяцев, как Яс, эту невысокую суку, скорпионью гадину, вышлют из Эльвата куда-нибудь на юг, в крепость Бартах аль-Зами, например. А может, и в один из оазисов Дремотного Зноя. Как можно дальше от дворца.
Дни власти Яс миновали.
Никто из них больше не разговаривал с ней. Отворачивался. Не замечал. Не жаждал ее внимания, не ловил взгляд или тень улыбки. Ее слишком быстро списали со счетов.
Даже слуги, пусть и исполнительные, как прежде, шептались или позволяли себе слишком уж дерзкие взгляды. Словно время герцогини прошло.
Словно она никто.
Яс старательно всех запоминала. На будущее. Чтобы сторицей вернуть им пренебрежение, ответить в тот момент, когда муж ее вспомнит, простит и вернет свою благосклонность.
Лишь двое остались с ней такими же, как прежде. Кария и Мэриэтт. Они единственные, кто осмеливался приходить в ее покои, не страшась гнева и недовольства мужа. Ибо сестрами они были настоящими, пускай в них и текла разная кровь. Яс — Кариф. Кария — Лоскутное королевство. Мэриэтт — Алагория.
Они оставались единым целым. Семьей. Заботившимися о благе их солнца. Какие бы различия между ними ни были.
Каждая принимала отведенную ей во дворце роль, и каждая старалась в меру своих сил во благо их герцогства, их мужа и их общего будущего. Но чтобы продолжить это будущее, ей следует восстановить свое влияние, вернуть доверие его светлости, вновь стать первой из первых, луной его сердца.
Она покинула Женский Угол через маленькие двери, украшенные резьбой из слоновой кости. С другой стороны стояла охрана в парадных доспехах, с глефами, при мечах, пропускавшая внутрь лишь тех, кому было должно там находиться. Чуть дальше, прямо на полу, поджав под себя ногу, в простом бледно-желтом халате, подвязанном обычной веревкой, в мягкой обуви и коротких штанах, из которых торчали лодыжки, ждал Тир.
Он был каким-то ее родичем. Очень далеким, таким далеким, что общая прапрабабка была скорее легендой, чем реальной правдой. Но в семьях на севере Карифа в традиции заботиться о тех, в ком течет твоя кровь, пускай она и разбавлена так, как чан с водой разбавляет каплю вина.
Тир был старше Яс, его виски и бородку покрыло легким снегом, смуглая кожа на лице стала сухой, тонкой, натянувшейся на скулах и подбородке. Он являлся ее личным слугой, доверенным, поверенным, глазами, ушами, когда надо — языком, а когда — кинжалом. Герцогиня доверяла ему, насколько вообще можно доверять слуге и родичу. Чуть больше, чем другим, но в пределах разумного, ибо доверие вещь крайне опасная, а во дворце часто даже смертельная.
Да что там во дворце!
В Эльвате.
В Карифе.
Увидев госпожу, он неспешно поднялся. Такой же невысокий, как она, но крепко сбитый, плечистый, с жилистыми могучими предплечьями, говорящими о недюжинной силе. Поклонился и, не ожидая приказания, пошел близко, в двух шагах от нее. Еще через несколько мгновений к Яс присоединились двенадцать служанок, которых она заставила ждать. И почти сразу же — эскорт из пятнадцати воинов в алых шальварах, бирюзовых безрукавках и тюрбанах. Солдаты третьей роты охраняли и сопровождали жен герцога, когда те перемещались по огромному дворцу или же выходили в город.
В молчании процессия шла коридорами, множа шаги, и встречавшиеся им на пути спешили отойти в сторону, поклониться или вовсе скрыться с глаз побыстрее.
Яс была в немилости, пускай и неофициально, и многие из тех, кто знал ее, старались находиться рядом как можно меньше, чтобы и самим не подцепить опасное проклятье.
Она ни на кого не смотрела, никому не отвечала на приветствия, гордо держа голову, расправив плечи и до боли стиснув губы.
Хорошая мина при не самых лучших обстоятельствах.
Яс принадлежал целый этаж. И она его ненавидела. Сюда, через слуг, герцог переселил ее из прежних апартаментов. Просто пришел толстый евнух и принес новость, поставил перед фактом, словно одну из многочисленных шлюх большого гарема, что теперь Яс живет в другой части дворца, пока не поступит иное распоряжение от его светлости.
Вот так просто.
И конечно же она подчинилась. Не могла иначе.
Ей не на что было жаловаться. Герцог позволил жене слуг, большинство привилегий, и новое место жительства оставалось… дворцом. Большего и желать нельзя. Весь возможный комфорт, которым не побрезговал бы никто из правителей нынешнего мира. Было лишь одно «но» — ее новое, она надеялась, что временное, жилище располагалось слишком далеко от покоев его светлости. Дальше не придумаешь. В крыле Скарабеев, уже восстановленном и отстроенном после печально известных событий.
Стража заняла свое место у дверей, служанки получили должные распоряжения, и две самые сметливые, те, кого она одаривала больше других, те, кого считала самыми верными, остались стеречь покой госпожи, чтобы никто не побеспокоил ее в эти минуты.
— Новости? — Яс легла на кушетку, спихнув с нее несколько книг, которые изучала.
В основном о некромантии и старых легендах, связанных с волшебством. Все, что нашли для нее в библиотеке мужа.
Тир чуть поклонился, опустив глаза.
— Неутешительные, моя госпожа. Соколы летят в разные стороны. И от нас, и к нам, и вести на их лапах все больше черные. Ирифи, какого не помнят старики, прошел через всю страну. Поглотил караваны, убил людей, засыпал города, уничтожил тропы и дороги, сожрал посевы и осушил колодцы, превратил некоторые оазисы в грязные лужи. Проследовал с востока на запад, и пока чиновники его светлости лишь подсчитывают потери и убытки.
— Как это касается наших дел?
— Соколы летят в разные стороны, моя госпожа, — задумчиво повторил Тир. — Беглянок продолжают искать. В основном на западном побережье, но и на границе с Дагеваром тоже их ждут. Но ирифи… Ирифи пронесся через Феннефат, а отряд Ярела шел путем старых колодцев. Да будут благосклонны к ним Шестеро, но я склонен предполагать худшее. Что они погибли. Все.
— Худшее, что они не привезли Шерон из Нимада обратно! — не сдержавшись, прошипела Яс, и ее антрацитовые глаза зло сверкнули. Впрочем, почти сразу же она расслабилась и вновь откинулась на подушки. — Будем ждать известий. Возможно, нам повезет.
Тир провел языком по губам, произнес все тем же ровным тоном:
— Неутешительные новости в том, моя госпожа, что их нашли. Прилетела новая птица. Их нашли. В Зевуте. И Ярел, или кто-то очень похожий на него, теперь с ними.
Яс прищурилась, и ее красивое лицо потеряло безмятежность. На скулах, несмотря на бронзовую кожу, проступили пятна гнева, но голос остался спокойным:
— Это точная информация?
Тир развел руками:
— Никогда не поручишься, если не увидишь собственными глазами. У Бати была хорошая сеть шпионов, но с его смертью мы потеряли многие нити, и я маленький человек. Могу тянуть лишь за парочку, концы которых вы мне передали. Все остальное сосредоточено в руках Достойных, а может, и Ближайших.
— Пригласи Заги Эль-Шельха, — быстро промолвила женщина. — Он обязан мне должностью и знает это. Мой несравненный супруг дал толстяку изумрудный халат и два павлиньих пера, но после моих советов. Приглашаю его на ужин. Распорядись.
— Все сделаю, ваша светлость. Возвращаясь к Зевуту. Их попытались остановить, но наемники, люди опытные, не смогли это сделать. Сообщение странное, у беглецов был какой-то зверь, может гиена, часть тел наших людей сильно порвана. Также высказывается предположение, что они сбежали на корабле.
— Полагаю, в Дагевар. — Вести были столь плохи, что Яс ощутила внезапную тошноту и полную беспомощность. — О новостях уже известно?
Тир чуть склонил голову:
— Я плачу человеку, что принимает птиц, но он не может скрывать такое. Его светлость знает несколько часов как. И ее светлость, госпожа Кария, тоже.
Яс коснулась пальцем губ, думая, сможет ли та дать мужу правильный совет.
— Птица уже улетела с приказами.
— Ты их знаешь?
— Простите, госпожа, но я не всесилен.
Повисла тяжелая тишина, пока женщина размышляла, покачивая ногой и рассматривая серебряную вышивку на мягкой туфельке с загнутым носком. Сокол будет лететь через всю страну, и это займет время.
— Эль-Кульфинда ближайший к Зевуту крупный порт и почти рядом с границей Дагевара.
— Да.
— Значит, сообщение отправили туда. Если там сейчас есть военные корабли, то их отправят на поиск и перехват. Хорошо. — И Яс повторила уже более уверенно: — Хорошо. Шансы еще не потеряны. Вот что ты сделаешь. Найди надежных людей, близко к Эль-Кульфинда. Составь бумагу, приложи мою печать. Когда корабли вернутся, если их возьмут, они должны проследить, чтобы с Шерон из Нимада ничего не случилось. И моя печать поможет остановить тех, кто думает иначе.
— Госпожа? — Тир позволил себе вопрос, спрятав руки в рукавах халата.
— Она нарушила слово и нанесла оскорбление моему мужу. Это так. Но даже столь серьезный проступок, проступок, заслуживающий казни, не стоит ее жизни. Я продолжаю считать, что некромант — ценное приобретение. Для Карифа, для моей семьи и власти.
Тир негромко кашлянул, но ничего не сказал, только поклонился.
— Ты можешь прокомментировать.
— Госпожа мудра, но опасно держать рядом то, что нельзя контролировать.
— Указывающая умна. Она умеет слушать доводы, а мы не с того начали благодаря Бати. Он все обострил, сделал ее узницей. Следовало изначально поступать иначе. Надо найти разумные доводы, точки соприкосновения, взаимную выгоду. Я верю во второй шанс. Всегда есть варианты. Но их не останется, если человек уже мертв. И да. Хорошо бы, чтобы ее спутницы тоже остались целы, мне нужны рычаги давления. Постараемся ее убедить.
Тир снова поклонился, делал он это легко и с видимым удовольствием, а Яс подумала, что уговаривать ей придется не только девку из Летоса, но и мужа. И его убедить будет ой как сложно. Если только Кария согласится помочь…
— Что-то еще, моя госпожа?
— Все остальное менее важно. — Она отпустила его жестом руки. — Хотя… Выяснили, что она забрала из коллекции?
Последовал кивок:
— Смотрителям удалось восстановить разрушенное. Экспонаты раскидало в разные стороны, но, судя по всему, забрали эти женщины немногое. И совершенно на первый взгляд не ценное. Немного золотых безделиц и старый серебряный браслет.
— Он может быть важен.
— Советники его светлости считают точно так же. Но в каталогах коллекции побрякушка записана как старая вещь неизвестного происхождения. Никто не помнит, как она попала во дворец и при каких обстоятельствах. Это едва ли не один из первых экспонатов, и он был задолго до того, как династия вообще стала собирать древние вещи. Так что никаких предположений.
— Хорошо. Ступай.
Женщина долго смотрела в одну точку, думая, что слухи, что шепчут во дворце, далеки от истины. Мол, его светлость очень опечален смертью своего самого верного и мудрого подданного. Что не может спать и есть из-за смерти любимого друга и наставника.
Яс видела мужа, когда ему принесли весть о смерти Бати. Азима Эш-Тали отнюдь нельзя было назвать печальным, огорченным, скорбящим.
О нет. Гриф Карифа пребывал в ярости. Глубокой, темной, всесокрушающей. Зато, что Бати не рассчитал силы, бездумно влез в драку, умер, был сожран проклятой уиной, выловленной из бассейна сетью и изрубленной на куски. И что самое главное — позволил указывающей сбежать.
Она ушла, плюнув в протянутую руку дружбы, посмеявшись, опозорив, показав слабость правителя. Жалкая женщина, посмевшая бросить вызов владетелю и остаться безнаказанной.
И Яс тоже была в этом виновата. Именно она первой узнала о Шерон. Именно она убедила мужа, что указывающая может стать полезной. И не ошиблась, когда та помогла освободить от чудовищ ночи крыло Скарабея. Яс посоветовала возвысить некроманта перед всеми, показать противникам семьи, сколь опасный человек теперь служит Карифу. И в итоге проиграла.
А сейчас расплачивается за свои советы и чужие ошибки.
Проклятый Бати, чтоб скорпионы выели его глаза! Считал себя самым умным, хитрым, опасным. Впрочем, он и был опасен. Яс несколько раз наблюдала его поединки и знала, что каждое утро, облачившись в одну лишь юбку и вооружившись парой коротких палок, он сражался против двух или трех солдат из роты Ярела и ни разу не потерпел поражения. Он участвовал и в военных походах, пограничных стычках, где был представителем и прежнего и нынешнего герцога. О нем шла слава великого воина, опытного бойца, способного выйти победителем из самого сложного поединка. Говорили, что однажды советник герцога победил человека с татуировкой золотого карпа.
И пожалуйста. Этот чванливый поклонник Мири вместо того, чтобы поднять тревогу и всю гвардию, самолично решил остановить женщин, и в результате его прикончили. А еще несколько стражников, подоспевших на шум схватки. И…
Яс зло сжала кулаки. Так ее еще никогда не подводили!
Она не ждала гостей, никто не спешил наносить ей визиты, лишь сестры. Но сегодня был праздник, на который Яс не пригласили, и вряд ли они придут, оставаясь подле мужа. Так что герцогиня была удивлена, когда служанка, кланяясь, прошептала, что почтенный Ульфи ал-Хамади молит о встрече. Не веря своим ушам, Яс приподнялась на локте и кивнула, прося впустить его.
Личный, доверенный слуга герцога.
Он был маленьким, даже ниже Яс, и чалма на его голове возвышалась огромной горой, собранной из темно-синей ткани. Цвет его глаз напоминал бутылочное стекло, что крайне редко встречалось у уроженца Карифа. Они притягивали к себе внимание, оставались быстры, и от них не укрывалось ничто происходящее во дворце.
— Моя госпожа. — Ульфи поклонился столь низко, что едва не коснулся чалмой пола. — Мой господин отправил меня к вам с посланием.
Сердце Яс замерло, показалось, что от нервного напряжения ее вот-вот стошнит. Наконец-то герцог «заметил» ее. «Вспомнил». От слов, которые будут сказаны, может зависеть буквально все. Прощение, воссоединение, восстановление в правах, наказание, ссылка в далекий оазис, забвение и… даже смерть.
Если ей прикажут принять яд, она это сделает, как хорошая жена, дабы не позорить ни себя, ни его. Да и какой смысл жить, если солнце больше на тебя не смотрит?
— Я рабыня моего мужа и с радостью услышу все, что он желает сказать мне. — Она очень надеялась, что голос не подвел, но, даже если и подвел, на лице ал-Хамади ничто не дрогнуло.
Он был умудренным придворным и знал простое правило: только глупец даст понять, что заметил слабость влиятельного человека. Ибо это кривая дорога, ведущая отнюдь не к благам и процветанию.
Отнюдь не к ним.
— Он передает свои пожелания здоровья и надеется, что ваш… — Последовала пауза, весьма незначительная, но вместе с тем довольно показательная. — Отдых проходит хорошо.
— Передайте его светлости, что я благодарна за внимание и заботу. Очень надеюсь, что смогу и сама поблагодарить его, как только он найдет время для нашей встречи.
Поклон был низкий, и Яс не смогла понять по лицу личного слуги его светлости хоть что-то. К добру весь этот разговор или к худу.
— Мой господин просит вас, ваша светлость, об услуге.
— Все что угодно, — тут же отозвалась она. — Ему лишь стоит сказать.
— И он говорит. — Слуга быстро глянул на нее из-под тяжелых век, не преминув снова согнуть спину. — Люди Храма прибыли в Эльват и ищут встречи с его светлостью. Он бы хотел, чтобы вы, моя госпожа, были его глазами, ушами и языком. Чтобы встретили их.
Прощена! Ей хотелось плакать от радости. Кричать. Ликовать. Бегать по комнате и визжать, словно неразумное дитя. Прощена! И вопрос времени, когда она вернется назад. Когда будет с ним!
— Встретила? А дальше?
— Он не дал особых распоряжений, полагаясь на ваш разум и опыт.
Яс позволила себе легкую улыбку:
— Передайте моему благословенному супругу, что я выполню его волю. Назначьте мутцам встречу. Пригласите их в малый павильон, например…
Ульфи осторожно кашлянул в кулак, обратив на себя внимание.
— Да?
— Они уже здесь, ваша светлость. За дверьми. Ждут аудиенции.
Она спрыгнула с кушетки, потянулась, сказав равнодушно, словно ничуть не удивлена:
— Тем лучше для нас. Ты останешься?
— Его светлость предельно ясно донес до меня, что не видит причин не доверять вашему разуму. Он сказал, что вы его уста в этой встрече. С вашего позволения, я вернусь к нему незамедлительно.
Эта внезапная воля, полностью отпущенные вожжи могли означать все что угодно. Что ей доверяют. Что ее проверяют. Что ее подставляют. Бесконечное множество вариантов. И ей никогда не угадать, лишь отдаться на волю Шестерых и мужа.
— Когда я увижу сына? — Она сделала все, чтобы голос не звучал жалобно, просяще или тем паче несчастно.
Ульфи с сожалением покачал головой:
— Простите, ваша светлость, мне это неизвестно. Но с ним все в порядке. Мальчик здоров, о нем заботятся.
Он ушел, оставив ее в тяжелых раздумьях.

Яс встречала их на веранде, там, где когда-то разговаривала с Шерон. Под навесом, защищающим от яркого солнца, дарующим прохладу. На столике стояли кувшины с напитками, вкусно и пряно пахло свежеприготовленным кальгэ.
Их было трое. Все в серых дорожных женских платьях, простых и чистых. Одинакового роста, с кожей цвета темного ореха. С волосами, собранными на макушках в пучки. Даже лица у них казались похожими: горбоносые, с острыми подбородками и сухими тонкими губами. Лишь у одного морщин побольше, что выдавало его возраст и старшинство.
Они поклонились ей одновременно и не сговариваясь, словно подчиняясь неслышной команде, и Яс несколько мгновений молчала, переводя взгляд с одного на другого дэво. Затем произнесла негромко, добавив теплоты в свой голос:
— Я приветствую вас на земле Карифа от себя и от имени моего мужа, Азима Эш-Тали, Великолепного, Грифа барханов, Отца нации, Всадника тысячи кобыл, Ветра что приносит прохладу, Благословенного Солнцем, Луной и Звездами, любимца Шестерых, милостью Солнца, Луны и Звезд герцога Карифа. Я здесь — это он. Его уши, его уста, его внимание.
— Я Ради, — с сильным мутским акцентом, где «а» звучало одновременно и как «а» и как «э» произнес тот, что стоял справа, человек со светло-серыми глазами, так странно сочетавшимися с его темной кожей. Это удивило Яс, она-то думала, что главный здесь самый старший, но поди пойми этих жрецов Мири и их нелепые правила да обычаи. — Мы скромные служанки богини, ваша светлость. Ее следы на земле, по мере сил оставляющие путь помыслов нашей госпожи. Пусть она защитит вас, вашего мужа и всю семью от горя, ночи и теней.
Она предложила им сесть, но напротив, на диван с мягкими подушками, осторожно присел лишь Ради. Яс собственноручно налила ему кальгэ, показывая этим, что оказывает большую честь, ибо негоже герцогине ухаживать за гостями, пускай они и дэво.
— Полагаю, — сказала женщина, ставя кувшин с узким длинным носиком на стол, — вы пришли сюда из-за черных вестей.
Ради печально кивнул, глядя на расстилающийся перед верандой луг, по которому лениво гуляли белые кролики.
— Мут негостеприимная и труднодоступная страна, но новости преодолели пустыню, море и горы. Смерть Бати заставила Храм отправить нас в путь, и мы очень спешили. От лица богини мы благодарим вас за то, что вы не заставили нас ждать.
— Мой муж очень ценил его помощь и теперь безутешен. Огромная потеря для всех нас. Его здесь любили и уважали. Вы хотели бы забрать останки?
— Нет. — Ради вздохнул, переведя необычные серые глаза на Яс. — О нет, ваша светлость. Бати посвятил свою жизнь Карифу, и, полагаем, богиня выбрала его судьбу и не нам забирать мертвого на родину. Пусть Эльват станет для него последним пристанищем.
— Значит, вы пришли, чтобы узнать подробности его смерти?
— Мы уже знаем все возможные подробности, моя госпожа. А потому не будем просить вас утруждать себя рассказом.
Яс чуть прищурилась. У этих евнухов есть информаторы во дворце? Как интересно. Кто-то поет песни либо за деньги, либо за идею. Следует сказать Тиру найти этого человека или людей. Подробности смерти дэво не были секретом, во всяком случае, очень уж важным, но всегда лучше видеть соловья, который поет. На ветке, а не где-то в зарослях. Быть может, он станет петь нужную тебе песню, ту, которую так приятно слышать. Тебе или врагам, это уже частности, главное, нужную. Или же… соловью всегда можно укоротить язык.
Либо голову.
Ради на первый взгляд не выглядел глупцом. Он мог бы выслушать ее, чтобы сохранить тайну существования информатора, но, судя по всему, ему было совершенно все равно, что об этом думают здесь.
«Интересно, раскрывая секрет, он выказывает свое пренебрежение или, наоборот, показывает добрую волю?» — подумала она.
— Мы приехали в вашу страну, чтобы попросить его светлость оказать Храму услугу.
Яс благосклонно улыбнулась, показывая, что Ради может продолжить.
— Мири в мудрости своей выбирает служанок, которые следуют ее воле и служат по-разному. Кто-то на материке считает нас сектой, кто-то культом, но все знают, что мы служим во благо ей, хотя славим лишь одну из Шести. Наш Храм существовал еще до Катаклизма, до войны Гнева, до Битвы на бледных равнинах Даула. Его основала богиня, сама заложив первый камень и призвав другие, выстроив на хребте Питоновых скал стены, своды, кельи и купола. Дав нам правила, законы, силу и толику своей необъятной непостижимой мудрости. А также пророчества.
— Пророчества? — заинтересовалась Яс, чуть склонив голову.
— Слова. Строфы. В большинстве своем они становились понятны лишь через десятки лет после произошедших событий. Храм стоял на дальней границе Единого королевства, великие волшебники не докучали ему, уважая нашу обособленность, и довольно часто сестры, жившие в нем, не интересовались тем, что творится в мире. После Катаклизма, который расколол привычный порядок вещей, мы и вовсе оказались отделены морем от северных соседей. — Он помолчал, затем сделал скупой глоток кальгэ, глядя на женщину поверх края плоской фарфоровой чашечки. — Мири сказала своим служанкам, что в час, когда мир забудет почти все из того, что дали ему Шестеро, у сильного грифа, который будет великим, появится гость, повелевающий смертью. Первый за тысячу лет.
— И он появился. — Яс коснулась ручки кувшина, видя, что чашка гостя опустела, но тот отрицательно покачал головой и вежливо улыбнулся.
— Слишком бодрит, ваша светлость. Боюсь, теперь не усну несколько дней. Появился, но не тогда, когда мы этого ждали. Сильный гриф — оказался не тем, на кого мы думали.
— Вот как?
— Дед вашего мужа, ваша светлость. Другой Эш-Тали, Стилет Пустыни, Палач Эль-Аса, Убийца сотен жен. Он подходил по всем признакам и слыл величайшим правителем Карифа в рядах прежних, разумеется исключая вашего достойного супруга. — Он был вежлив, этот Ради, хотя оба знали, что внук пока не достиг (а возможно, и не достигнет) громкой славы выдающегося предка-завоевателя.
— Разумеется.
— И Храм отправил во дворец одну из своих служанок, чтобы встретить тзамас, как приказывала Мири.
Яс нахмурилась:
— Не припомню, чтобы династии служил кто-то кроме Бати.
— Служили. Не привлекая внимания к тому, чьим путем они идут и чьей воле подчиняются. Бати был первым, о ком вы знаете, и он верно служил отцу вашего мужа. И вашему мужу тоже.
«Вместе с тем вся его верность была лишь иллюзией. Причины здесь находиться оказались иными, — с ядовитой горечью подумала Яс. — Он ждал ее. Шерон из Нимада».
— Тзамас, что разорвет мир. Тзамас, что соберет его снова по своим правилам. Белое пламя, от которого не скрыться никому. Вот что она такое и вот почему верные служанки богини ждали ее прихода.
— Теперь ее уже нет в Эльвате.
— Я знаю. — На смуглом лице Ради появилась глубокая печаль. — И это страшит Храм. Мы не выполнили волю богини, не оставили следов.
— Я могу вас утешить. Их ищут и найдут. А если они покинули герцогство, то это ничего не значит, за голову некроманта и ее сообщников назначена щедрая награда. Наняты люди. Рано или поздно их вернут в Эльват.
«И лучше бы живыми», — подумала она про себя.
Ради покивал и посмотрел ей прямо в глаза:
— Поэтому мы и пришли к его светлости, прежде чем пойти дальше в мир. Хотели бы нижайше просить, чтобы он убавил свой гнев, отозвал людей и прекратил преследовать ту, кого знают как Шерон из Нимада.
Сперва Яс подумала, что она бредит. Затем, что бредит он. Напекло голову солнцем, такое случалось, но серые глаза оставались серьезными, словно отлитые из стали. Спутники Ради тоже не улыбались и не удивлялись, слыша столь странные слова.
Она подумала немного, так и эдак. Покрутила мысли, варианты, провела языком по зубам, чувствуя слабую кислинку, оставшуюся после крепко заваренного напитка.
— Понимаю, что Храм хочет отомстить.
Ради сцепил пальцы в замок.
— Мы далеки от мести, даже ради такой верной служанки, как Бати. Мы — следы богини и движемся навстречу ее воле. Это сильнее нас, наших желаний или наших эмоций. Мы просто должны. Вот и все.
— Хотите убить ее сами.
Он чуть подался вперед:
— Хотим успеть первыми, ваша светлость. А люди, отправленные вами, будут мешать. Не нам. Мири.
О! Она бы с радостью все отменила. С радостью убедила мужа не убивать указывающую. И еще предстояло это сделать. Здесь ее желание совпадало с этим дэво, который просил так, словно… почти приказывал. Впрочем, чего взять с фанатика из секты? Их чувство такта часто куда слабее религиозного рвения, а может, и безумия.
Но вот только не в интересах Яс было, чтобы они убили Шерон. Не до той поры, как ту вернут и убедят сотрудничать.
— Герцог принял ее как друга, объявив свою волю на всю страну. Она же отвергла дружбу, ударила по протянутой руке. Плюнула на нее. Прилюдно. Нанеся оскорбление. Как вы представляете себе наш отказ заставить указывающую заплатить, почтенный Ради?
В ее голосе прозвучали первые нотки гнева, пока еще слабые, хотя и вполне уловимые, но дэво не дрогнул, лишь расправил складки на своем проклятущем платье, аккуратно и тщательно, словно это было куда важнее разговора.
— Я понимаю, ваша светлость, такое затруднение. Но герцог Карифа милостив. Он ведь может оказать милость и простить глупую женщину? Стать выше всего случившегося, обратить такую малость…
— Малость?! — Теперь уже Яс подалась вперед. — Милость? Прощение? Здесь Кариф, а не Мут! Ни милость, ни прощение здесь не в чести! Это слабость, а герцог не может быть слабым. Не может простить, если не просят прощения, не просят на коленях, целуя его туфли, не каясь публично, при свидетелях.
— Я понимаю. И все же этого хочет Мири.
— Этого хотите вы! — резко отрезала она. — Если того желает Мири, пусть она даст знак. Лично. Придет и прикажет. Публично. Чтобы у всех не было сомнений в ее воле и в том, что его светлость должен подчиниться, дабы не выглядеть слабым в глазах подданных. Воля богини и воля человека, да еще чужестранца, вещи разные.
— Я настаиваю, что…
— Настаиваете? — прошипела Яс, и, подчиняясь ее голосу, стража с глефами, до того неподвижно стоявшая по периметру веранды, пошевелилась, а лейтенант сделал шаг вперед, но Ради и бровью не повел, как и его спутники. — Вы не в том положении, чтобы настаивать. Вы гость, я принимаю вас, даруя защиту в моем доме, а также допускаю, что в Храме иные обычаи и вы не знаете правил. Поэтому позволю вам уйти с моим благословением и пожеланием доброй дороги.
Они смотрели друг на друга словно две кобры, готовые броситься в атаку. Горели только глаза, лица оставались бесстрастными, разве что на скулах у женщины выступили пятна, проявившиеся даже сквозь бронзовую кожу. Висела гнетущая тишина, наконец Ради произнес:
— Нам требуется лишь благословение ее. Возможно, ваши слова тоже ее воля и она испытывает нас, усложняя задачу. Узнаем со временем, ваша светлость. Мы воспользуемся вашей добротой и отправимся в путь.
— Покиньте Эльват до заката, — сказала она им в спины. — Мой муж не всегда столь кроток, как я. Не желаю, чтобы его гнев коснулся вас.
Они еще раз поклонились и ушли, сопровождаемые воинами. Яс, все еще злясь, громко хлопнула в ладоши, подзывая служанку, пошевелила мизинцем, указывая на длинный луг. Та, понимая приказы без слов, принесла лакированный футляр, со щелчком открыла крышку, осторожно вытащила из него черный составной лук, отделанный рогом орикса. Прекрасная работа пустынного оружейника, который сделал ее по заказу герцога, подарившего лук Яс.
Натягивая перчатку на правую руку, герцогиня мотнула головой, требуя, чтобы колчан, в котором ждали стрелы с пестрым оперением, повесили там, где обычно.
Отец, да продлятся его годы до ста лет, учил ее стрелять еще девчонкой. И показал, как управляться с лошадью без седла, отдавая команды лишь коленями да стопами, не думая об узде. Как ощущать ее дыхание, ход и понимать тот миг, когда следует отпускать тетиву.
Она была прекрасной лучницей и наездницей. Лучшей в Аль-Обайлахе, что стоял в долине Аль-Хиз, защищая северо-восточные ворота герцогства, там, где за стенами Безводных гор начинался Дагевар.
Ей, благородной дочери мудрого правителя бедной провинции, дочери воина, а не политика, хотелось походить на отца. Сражаться. Вопреки законам. Как солдат. Мечтам не суждено было сбыться, но в один из темных дней врата пали и вал воинов в зубастых шлемах перешел горы. Чтобы грабить и убивать.
И тогда она сражалась и защищалась наравне с мужчинами. Посылала свою гнедую Соколицу вперед, заставляла прыгать, крутиться, уходить за дома, выскакивать из-за угла.
И убивала.
Убивала страшных бородатых мужчин, даже не понимающих, откуда прилетела пестрая смерть. Стреляла на ходу, на скаку, не медля и не колеблясь. В белые полоски лиц, на миг показавшиеся над щитами, в сочленения между доспехами. В спины.
В спины она тоже стреляла.
Она ликовала, отправляя на ту сторону всех, кто пришел на родную землю, и именно в тот день в первый раз ее увидел муж. Тогда лишь один из сыновей герцога, оказавшийся в Аль-Обайлахе вместе со своим отрядом легкой кавалерии.
Он выбрал ее, когда Яс едва исполнилось четырнадцать. Захотел сделать женой, хотя и считали, что она ему не ровня. Нижайше просил старого воина отпустить дочь в Эльват, под свою опеку, распарывая кинжалом себе ладонь и проливая кровь на песок. Вручая девчонке тяжелый золотой браслет по древнему «закону покровителей». И она приняла его, без колебаний, с радостью, стоило лишь отцу благосклонно кивнуть.
Перо стрелы коснулось щеки, и, улыбаясь тому воспоминанию, Яс отправила ее в полет, наконец-то расслабившись после этого долгого дня.
Проследила, как та по дуге взбирается в небо, на миг растворившись на фоне белого солнечного диска, и втыкается в треногую мишень на другом конце луга, почти в двухстах ярдах от нее. Она выстрелила снова. И еще раз. Трижды попав в центр, радуясь, что руки помнят, а тренировки, несмотря на заботы и печали, продолжаются ежедневно.
— Ты поступила верно, — сказал голос у Яс за спиной.
Ей хотелось разрыдаться от счастья, но она даже не дрогнула. Лишь прикусила губу и, держа спину, оттянула тетиву так, словно желала пробить небо. Вдох. Выдох.
Выстрел.
— Ты все слышал, мой господин.
— Да, — признался Азим Эш-Тали. — Слышал. Хотел бы я содрать с «гостей» кожу, но дэво слишком шипастые цветы, чтобы не пораниться об них. Пусть уходят и не возвращаются.
Она опустила лук и, повернувшись, посмотрела на него, задрав лицо вверх.
— Я прощена?
На его губах появилась усмешка:
— Не ты ли только что говорила, что прощение в Карифе не в чести? Но Кария молит за тебя, да и я не могу долго злиться на луну моего сердца.
Внезапные крики из сада отвлекли их. На дальнем конце луга появился неизвестный мужчина в рваной одежде, быстро бегущий к ним. Сильно отставая, за ним спешили стражники. Те, что охраняли ее и герцога, выхватили оружие, но владетель поднял ладонь, прося десяток воинов повременить.
— Ваша светлость! — осмелился предупредить усатый командир третьей роты гвардейцев. — Он может быть опасен.
— Потому ты и здесь, — равнодушно ответил ему герцог, наклонился к уху жены и шепнул с усмешкой:
— Помнишь, как мы охотились в Безводных горах?
Яс потянулась за стрелой, конечно же помня. Они преследовали беглых солдат разбитого отряда Дагевара, гнали их собаками, рвали птицами и убивали, отлично повеселившись.
Стрела попала незнакомцу в грудь, прошла навылет, он пошатнулся, но, удивительно, устоял на ногах и побежал еще быстрее. Так быстро, словно за ним гнались шаутты.
— Ха! — негромко сказала она, целясь уже внимательнее. Человек к тому времени преодолел половину расстояния до них.
Ее стрела вновь прошла навылет, пробив шею. Яс не сомневалась, что уж теперь-то она убила этого ненормального или хотя бы остановила, ибо не знала никого на свете, кто может бежать с двумя смертельными ранениями.
А уж в том, как убивать людей стрелами, ей не было равных. Иногда она с мужем устраивала охоты, по старой памяти.
Но незваный гость продолжал бежать.
— Хм… — Теперь ее лоб прорезали озадаченные морщины, за спиной нервно перетаптывались воины, бряцая железом.
Третья стрела угодила в левый глаз, голова дернулась, и человек наконец-то упал. Рухнул как подкошенный, под всеобщий вздох облегчения, и тут же вскочил.
Влияние владетеля на слуг его было велико, но иногда долг важнее страха ослушаться приказа.
— Защищайте их! — рявкнул командир роты, и Яс подхватили сильные руки, уволакивая за спины воинов, ощерившихся глевиями и клинками. Пятерка прикрыла герцога, в руке которого появился кинжал, широкими круглыми щитами.
Человек уже был рядом, под верандой, и, высоко подпрыгнув, перемахнул через перила. Его вид ужаснул всех. Кто-то закричал, но оружие не бросил, наоборот, прыгнул вперед, желая ударить. Все остальное Я с запомнила плохо в мельтешении фигур, звоне клинков, всхлипах, стонах и крови, повисшей в воздухе мелкой капелью, а затем упавшей на ее волосы, одежду и лицо.
— Стоять! — внезапно зычно и громко рыкнул герцог. — Стоять!
Они остановились и отступили. Разом, поднимая щиты и оттаскивая раненых. И человек, пронзенный пестрыми стрелами, тоже остановился. Возле его ног лежал солдат с разорванным горлом, хрипя в агонии и щедро отдавая кровь отполированным плитам пола.
Яс во все глаза смотрела на чудовищное существо с изуродованным лицом и едва узнавала того, кто раньше был Ярелом. Он вперился в нее мертвыми рыбьими глазами, перевел взгляд на герцога и принялся раздеваться.
Грубо, неуклюже, срывая пуговицы с порванной куртки, а затем и вовсе разрывая ее и рубаху, словно бы от нетерпения, а после повернулся к ним спиной, встал на четвереньки, лег, раскинув руки.
Все наблюдали с ужасом. Наконец, командир роты — Яс видела, что он боялся не меньше, — вспомнил о долге, взял у ближайшего солдата глефу и ткнул в тело, сказав дрожащим голосом:
— Вроде мертв.
— Он и был мертв, — сухо откликнулся герцог, шагнув вперед, несмотря на предостережение. — Давно мертв.
Склонившись над Ярелом, правитель хмуро рассматривал спину, затем поманил Яс, но прежде приказал солдатам прижать руки и ноги чудовища, навалиться на них всем весом, чтобы мертвый и не думал больше встать.
Она подошла и увидела на широкой спине воина вырезанные темно-бурые символы. Буквы всеобщего языка. Мелкий, четкий, ровный почерк.

«Ваша светлость! Я приношу свои извинения за столь внезапный уход из дворца без Вашего позволения. Я также глубочайше прошу прощения за нарушенное слово и молю не судить меня за этот проступок, ибо верю в Вашу милость и мудрость. Обстоятельства требуют моего срочного присутствия в другом месте, поскольку опасность велика. А я не желаю, чтобы эта опасность пришла в Вашу страну. Не желаю навлекать беду на Вас или Вашу семью. Только не на того, кто назвал меня своим другом. Умоляю отпустить меня и тех, кто помог мне, и больше не искать. Сейчас я не смогу вернуться, но, если Вы продолжите мои поиски, мне придется объяснить подробнее, почему я ушла, и прислать Вам еще одно письмо. А мне бы, как Вашему искреннему другу, этого не хотелось. Да хранят Вас Шестеро. Шерон из Нимада».

— Прочла? — мрачно спросил герцог, глядя на ходячее письмо скорее с задумчивостью, чем с опаской.
Солдат, лежавший рядом, перестал дергаться, и его тело уже уносили.
— Да.
Стоило ей это сказать, как Ярел весь как-то сжался, почернел, от плоти начал подниматься удушливый дымок, накрывший их глубокой волной смрада, и солдаты, державшие его, с воплями отшатнулись, вытирая испачканные руки об одежду. Одного вырвало, и владетель дернул Яс за плечо, уводя.
— Она молит о прощении.
— Она угрожает, — поправила герцогиня мужа. — Завалит нас мертвыми письмами, если не отстанем. И неизвестно, какой приказ будет у этих писем. Если это пробралось через стены и охрану, то и другие смогут. А вдруг их будет сразу десять?
— Значит, ее придется простить, — хмуро отозвался герцог. — Во всяком случае, до поры до времени. А там — посмотрим. Возможно, дэво повезет больше. Пусть письма получают они. Я стану молиться за их успех.

Глава пятая
ВСЕ, ЧТО НА ДНЕ

Во времена столь седые, что говорят о них лишь с сомнением. Во времена, которые были тысячу, а может, и больше лет назад.
Стоял Аркус.
С зари времен, с эпохи, что еще помнила асторэ.
Считался он городом городов. Центром мира. Первым среди остальных.
Его благословили любовью Шестеро и часто отдыхали среди садов, на берегах каналов и в тени белых стен. Тогда еще можно было встретить их и поговорить с ними любому, кто в этом нуждался.
А затем пришли темные годы. Аркус предал Шестерых.
И ветер раздувал плащ Вэйрэна. И были кровь, соль, пепел да слезы.
И небесный огонь, что оставил свой след. И гнев Шестерых сделал земли вокруг проклятыми.
Во веки веков.
Обрывок обожженной страницы неизвестного манускрипта, найденный в библиотеке Каре некого университета

Туман пожрал мир, тяжелым плащом лег на плечи, окутав их холодом и бусинками влаги, выступившей на коже, одежде, волосах. Его можно было потрогать, столь вязким он казался, и стоило лишь пошевелить рукой, как белая пелена приходила в движение, колеблясь завихрениями, тревожно и угрожающе.
Он давил, давил странной болью на виски, лизал их с издевкой, неприятно и тошнотворно, запускал ледяные пальцы за шиворот, корябал спину, щекотал шею. Хотелось сбросить его, но это было невозможно, ибо белесая пелена была вездесуща.
Туман сжирал почти все звуки: шум ветра, стук сердца и даже грохот Брюллендефоссена. Водопад едва звучал, словно он был маленькой мышью, засунутой в горшок, который сверху накрыли подушкой.
А еще было холодно. Так холодно, что изо рта вырывался пар, вот-вот грозящий прямо в воздухе превратиться в кристаллики инея. Ненадежная нить под ногами, сотканная из солнечной пряжи, мягко мерцающей, стоило лишь коснуться ее, едва не резала стопу и дрожала, как напуганный щенок, отвечая на каждое движение Тэо.
Он шел осторожно, выверяя шаги, опасаясь, что ветер налетит в любой момент, ударит в спину и сбросит в пропасть, к водопаду, а после ниже, на самые острые камни.
Во рту пересохло, рука, держащая большой стальной веер, подрагивала, и путь вперед, над ничто, казался настолько бесконечным, что, когда из тумана появились два величественных гиганта, не ожидавший этого акробат ощутимо вздрогнул. Близнецы, башни Калав-им-тарк, возвышались над всем миром. Острыми ребрами, каменными шипами, с единственным светлым окном-бойницей, к которой вилась нить.
Они выглядели грозно, страшно, совершенно нереально, как из мрачной сказки. Из прошлого. Эпохи великих волшебников, той, еще до Катаклизма, когда Тион пришел к оплоту шауттов и спас Арилу и Нейси. Не такие, какими их запомнил Тэо, выступая на свадьбе горного герцога. Твердыни больше не были разрушены, не являлись обломками костей прежних времен.
Словно их отстроили заново. И сделали это так здорово, что создавалось впечатление — башни не сложили, а вылили из камня. Черного, отшлифованного в зеркало, без всякого намека на стыки.
Калав-им-тарк дышали холодом, ужасом, тьмой. Тэо смотрел на них, как в разверзнутую могилу, на ту сторону. Слишком близко.
Очень близко.
Оставалось сделать лишь несколько шагов до окна, из которого лился мертвенный свет, но акробат колебался, и чем дольше он стоял на одном месте, балансируя на пляшущей нити, тем страшнее ему становилось.
Он не должен был находиться здесь. Ему незачем идти туда. Не с кем там говорить. Нечего делать. Тэо сделал глубокий вдох и, хмурясь, посмотрел, как пар изо рта превращается в кристаллики инея, повисающие в воздухе, точно наткнувшиеся на что-то.
В окне появился силуэт, и циркач, узнав его, крепче сжал рукоятку тяжелого стального веера.
Хенрин. Фокусник. Его друг. Тот, кто стал вместилищем для шаутта, и теперь за спиной демона появились другие. Лица молодые и старые. Красивые и уродливые. Мужские и женские. В одежде благородных, нищих, солдат, жрецов Шестерых, мастеровых. Так много, что он не мог их запомнить, но всех их объединяло одно — зеркальные глаза.
Хенрин резко взмахнул рукой, серебристое копье рухнуло со шпиля башни, оставив ослепительную полосу в небе, сжигая туман, разрывая его клочками, а вместе с ним и нить, по которой шел Тэо.
И Тэо рухнул, выронив веер, ослепший от удара молнии, полетел к земле, к пробудившемуся реву, мимо вала черной, как ночь, крови, наполнившей водопад. Он мог бы коснуться ее рукой, чувствовал тяжелый металлический запах, ощущал, как мелкие капельки остаются на щеках, и за секунду до падения в озеро, наполненное всей кровью мира, кровью тех, кто ушел, и тех, кто еще жив… проснулся.
Его сердце колотилось, словно в детстве, перед первым важным выступлением, и несколько минут акробат лежал не шевелясь, прислушиваясь к скрипу и стонам дерева, хлопанью ткани, плеску воды. Низкая темная комната, пахнущая сыростью, едкой смолой, влажной соломой, плесенью, соленым вяленым мясом, парами крепкой настойки, едва ощутимо — дымом от мутского порошка и сильно — застарелым потом.
Ему потребовалось время, чтобы понять, что ощущение качки возникло потому, что он на корабле, в маленькой каюте, а точнее, узком чулане (Тэо не знал, как правильно назвать это помещение).
Хмурясь, он остался лежать на жесткой лавке. Все случившееся в последние дни вспоминалось смутно, словно после тяжелой болезни, когда валяешься в бреду, путая его с реальностью.
С ним уже такое было однажды. В прошлой жизни. В дни, когда Тэо познакомился с Лавиани и на его плече появился водоворот. Он тоже болел, потерял сознание, а очнулся в похожем месте — трюме какой-то посудины, отправившись в Нимад.
Акробат осторожно сел, гадая, продолжение ли это сна с башнями Калав-им-тарк или же все реально? Посмотрел на левую руку, закатал рукав рубашки, убедился, что кожа прозрачна, видны мышцы и искорки текут по сосудам.
Затем он снял перчатку, удовлетворенно кивнул, изучая запястье, исполосованное тонкими розовыми шрамами, складывающимися в мелкую сеточку. Пальцы стали суше и, казалось, чуть длиннее, ногти отросли, были плотными, темно-лиловыми, цвета спелой сливы, и выглядели острыми.
Да. Все как когда он очнулся в маленьком бассейне, под корнями древних деревьев в Шой-ри-Тэйране.
Грустно улыбнувшись, Тэо надел перчатку. Еще раз осмотрел каморку, которая приютила его. Две деревянные полки с соломенными матрасами, над ними повешены гамаки из плотной ткани. Пустое ведро. В низком потолке маленькое окошко, квадратная дырочка, не больше ладони, из которой сочился бледный свет.
Только теперь он увидел, что лежанка напротив занята. Положив под голову матерчатую сумку, там спала рыжеволосая женщина. Тени изрезали ее лицо, проходя по носу, скулам, оставляя хорошо видимым бледный лоб, медные завитки засаленных локонов и пустые глазницы, темными провалами уставившиеся на Тэо.
Он сжал зубы, так, что заныли челюсти, ощущая и жалость, и печаль, и… отвращение. Последняя эмоция к тому, кто посмел это сделать.
Акробат не очень хорошо знал Бланку. Видел мельком на плоту, когда они с преследователями устроили гонки по великому Бренну. А после встретил уже в компании своих друзей, во время песчаной бури, среди костей умерших в прошлые эпохи.
Внезапно Бланка, все так же оставаясь лежать, спросила:
— Долго ты будешь на меня глазеть?
Двигались лишь ее губы.
— Как ты поняла?
— Хм… Возможно, это то, что называют магией. — Кривая усмешка.
— У тебя красивый голос.
— Вот этого я не ожидала от уличного циркача. Я многое слышала о тебе, Тэо Пружина. Ты чувствуешь ее?
Мрак в пустых израненных глазницах, казалось, сгустился еще больше, и акробат покосился на сумку женщины, не став врать.
— Каждое мгновение.
Рыжеволосая вновь положила голову на «подушку».
— В чем-то мы похожи с тобой, акробат. Мне надо отдохнуть, а пока ты рядом, я не могу сомкнуть глаз.
Из-за ее травмы слова прозвучали несколько зловеще. Еще несколько мгновений Тэо смотрел в пустые глазницы и медленно поднялся, сгорбившись, чтобы не касаться макушкой низкого потолка.
— Куда мы плывем?
— Хм? — Она поджала губы. — Есть ли какая-то разница? Раньше я тоже хотела знать очень многое. Что думают те, что думают эти? Какие последствия будут, если я сделаю так или так? Много суеты, Пружина. Ты замечал, что в нашей жизни очень много лишней суеты? Последнюю пару лет я предпочитаю… плыть по течению и не думать о мелочах, если только они не являются помехой. Наслаждайся путешествием, пока можешь. Пока тебя везет корабль и ты не топаешь на своих двоих под дождем, по холоду или жаре, волоча за собой едва ковыляющую калеку.
— Ты не калека.
— Полагаю, что за свою жизнь ты насмотрелся на большое количество цирковых уродов и знаешь, о чем говоришь. Что же, благодарю тебя за добрые слова. — В ее тоне не было и намека на благодарность. Лишь холод.
Он желал узнать, чем успел ее обидеть, но, быстро поразмыслив, решил не докучать, во всяком случае, первое время. Отодвинул занавесь, прищурился, привыкая к полумраку, но все равно едва не наступил на крысу. Пробрался мимо мешков и ящиков к короткой лестнице и оказался на палубе.
Свежий ветер, крепкий и удивительно холодный… непривычно холодный после месяцев в Карифе, приветливо налетел на него с запада, дохнул морем. Тэо искренне рассмеялся, приветствуя его, словно старого товарища. На воде было небольшое волнение, корабль шел споро, чуть накренившись на левый борт, спешил за уходящим солнцем. Выйдя на палубу, легко поймав правильный баланс, так, что встал точно заправский матрос, совершенно не обращая внимания на легкую качку, акробат осмотрелся.
Грязная палуба, мотки толстых канатов вдоль бортов. Парус поднят, четверо карифцев заняты работой, еще один — как видно капитан — жилистый, с седыми клочками волос над ушами, держал штурвал. Двое, проигнорировав тесноту и затхлость трюма, спали на носу, завернувшись в полосатые одеяла, и летящие брызги их нисколько не смущали.
Шерон сидела на корме, в высокой надстройке, над которой была натянута парусина в качестве полога или крыши. Увидев его, она улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ.
Сейчас, при свете дня, пускай и подходящего к концу, Тэо увидел то, что не мог разглядеть в даирате, до момента, пока весь мир не подернулся пеленой сонного тумана.
Серебристая прядь появилась в густых темно-русых волосах указывающей, словно полоска лунного света скользнула по ночному лесу, стоило облакам разойтись. Скулы стали острее, щеки запали. Если раньше она только немного напоминала Арилу, то теперь сходство со статуэткой виделось ему гораздо сильнее. Разве что локоны намного короче, а так — две родные сестры почти одного возраста.
Интересно, что бы сказал на это Мильвио?
Но улыбалась она как и прежде. Крепко обняла его, затем отстранилась, внимательно глядя в светло-ореховые, казавшиеся золотистыми глаза.
— Тебе лучше.
— Да. — Он тоже улыбался, радуясь, что видит ее. — А где Лавиани?
Шерон указала на плетеную корзину на самой вершине мачты:
— С утра там сидит, и ее настроение не самое лучшее для беседы.
— Кто расстроил нашего таувина? — Он сел прямо на палубу, подобрав под себя ноги.
— Команда. Это контрабандисты, и они сочли, что могут переиграть условия.
Тэо покачал головой. Лавиани подобное никогда не нравилось.
— Все живы?
— Да. Если не считать нескольких зубов, потерянных одним из матросов. И… — Она помешкала.
— И?.. — Акробат с иронией приподнял брови.
— Сломанной руки, кажется. Но теперь у нас всепрощающая любовь друг к другу.
— Хм… такая любовь не будет вечной.
— Я это понимаю. Но она поговорила с капитаном и, кажется, сказала что-то про Пубир… — Шерон в глубокой задумчивости провела рукой по своей шее. — Я не очень понимаю язык, на котором они общались. Очень примитивный, но, как видно, доходчивый. Теперь они все ей кланяются, как и мне. Но Лавиани это не воодушевляет, и она ждет, когда те наберутся храбрости.
— А они наберутся?
— Люди умеют удивлять.
Тэо посмотрел на нее, слыша горечь в словах. Прежняя Шерон вряд ли бы такое сказала или же… вряд ли сказала это так.
— У меня тысяча вопросов. Мы ждали тебя так долго, и я потеряла всякую надежду увидеться в этой жизни.
— Прости. — Он почувствовал внезапную печаль. — Мой сон был скоротечен, а в мире прошло столько дней. Если бы я только мог прийти раньше.
— Не за что извиняться. Твоя болезнь… — Она покосилась на его руку и понизила голос: — Я… мы с Лавиани видели, куда все зашло. Метка на лопатке продолжает быть опасной?
— Нет.
На мгновение девушка прикрыла глаза и облегченно выдохнула:
— Тогда что это? Почему она прозрачная? Твои пальцы, ногти. Что с тобой происходит?
Он подпер подбородок левой рукой в перчатке и задумался. Море волновалось, ветер крепчал, Пружина смотрел на серо-синюю воду, на чуть подернутые розовым облака, и Шерон не торопила его, давая собраться с мыслями.
— Я многого не знаю, — наконец начал он, взъерошил волосы и как-то беспомощно улыбнулся. — Шестеро! Я вообще ничего не знаю и могу лишь догадываться да подставлять фрагменты картинок, которые видел во сне. Понимаешь, насколько мои слова могут быть далеки от истины?
— Утраченное всегда нелегко восстановить. Наша эпоха, лишь бледная тень минувших — тому подтверждение.
— Мильвио… — Акробат, словно все еще не веря, что это правда, произнес другое, куда более известное имя, — Войс. Мы расстались, когда я только узнал о том, кто он такой, ты же была с ним после много месяцев. Вы обсуждали прошлое?
— Конечно. О том, что было на Талорисе, о Тионе и Ариле. О войне. — Ее голос сел. — О тех, кто пал и как все изменилось. Но Мильвио часто повторял, что помнит не все и не точно. Что картинка с годами блекнет, а он прожил дольше всех. Однажды он сказал, что давно забыл, как звучал голос Тиона. Не поручится, какого цвета были волосы у Нейси, как смеялась Арила. Он забыл многое из того, что, по его же словам, забывать нельзя, ибо это преступление перед потомками. Я только сейчас поняла, что почти не говорила с ним о природе волшебства, о вас, асторэ, об эйвах, гигантах, искари, мэлгах. Он пытался спасти меня от моей силы, защитить и предостеречь.
— Он не с вами.
Шерон тяжело вздохнула:
— Давно уже нет. Я расскажу тебе обо всем, что случилось, когда ты закончишь свою историю.
Тэо кивнул, соглашаясь, и откашлялся:
— Асторэ… Ты же знаешь миф? Когда-то они научили людей магии, а те обманом заманили их на ту сторону, где асторэ переродились, стали демонами, шауттами. Существами иного мира и иных желаний, но сохранили ненависть к людям за предательство. Немногие из асторэ — кто смог защититься от сил, что меняли саму суть живого, — смогли вырваться назад. Приспособились. Стали походить на людей, ничем не отличаясь от нас.
Тэо покосился на нее и неохотно поправился:
— От вас.
— Перестань, — твердо сказала ему Шерон. — Ты куда больше человек, чем многие из тех, кто смеет заикаться, что они люди. Так и меня можно назвать чудовищем. Ты же видел, что я умею. Не мог не видеть.
Он согласно опустил веки, помня сквозь мутную дрему мертвого карифца, что нес его на руках, и продолжил:
— Вернувшихся в наш мир асторэ ждала война, когда друг против друга выступили Шестеро со своими учениками, великими волшебниками, и — Вэйрэн с его сторонниками. Быть может, у него бы все получилось, но шаутты сковали Темному Наезднику доспехи из металла той стороны. Говорят, они свели его с ума, превратили в нечто ужасное. Вэйрэн пал, Шестеро ушли, асторэ погибли.
— Не все…
— Да. Уцелел кто-то из моих предков. Кто не поддержал восстание. Они прятались, пытались вернуть свою настоящую магию, а их находили и убивали таувины. И так продолжалось до Войны Гнева, когда последние из асторэ выбрали, с кем они. Ни Тион, ни Скованный не могли одержать верх в той бойне. Они лишь теряли соратников и все больше поджигали мир. И тогда мой народ предложил помощь… — Тэо взял лежавшую у ног девушки пузатую флягу, ощущая, насколько ему хочется пить, и долго не отрывался от горлышка, чувствуя чуть затхловатый привкус воды, пускай и щедро сдобренной лимонным соком, простоявшей в корабельных бочках.
— И он ее принял. Освоил, а затем воспользовался запретной для людей магией и поверг Скованного. А потом случился Катаклизм.
— Потому что Скованный принял помощь шауттов. — Тэо вытер губы рукавом, закрутил крышку. — Он отчаялся настолько, что призвал демонов, но все равно проиграл. И вот потом произошел Катаклизм. Тион знал о риске, знал, что после использования волшебства умрет. Он отказался от магии, изгнал ее из мира, но в итоге это его не спасло и лишь дало небольшую отсрочку. Хм… всегда думал, как это — изгнать магию? Что он сделал? Как все случилось?
— Мильвио спрашивал, но Тион не открыл ему тайну. Великий волшебник считал, что они и так достаточно навредили миру.
— Однажды Лавиани сказала, что Тион сделал свою работу из рук вон плохо, если магия не только не исчезла, но и возвращается. Пусть не такая, как в прошлом. — Акробат распрямил пальцы, глядя на перчатку, затем медленно сжал их в кулак и вновь расслабил, положив руку на колено. — Итогом стало то, что последние асторэ сначала забыли свои умения… а потом и кто они такие. Стали жить как обычные люди. Кто лучше, кто хуже. Но иногда в них просыпалась та сила, что утрачена, и появлялись пустые. Они делались однозначно непохожими на людей: кровожадные монстры, уничтожавшие города и деревни силой, которую не могли контролировать. Силой той стороны. Их считали слугами шауттов, хотя это не так. Я думаю, что асторэ теряли привычный облик и становились такими, какими были изначально. — Он перевел взгляд на свою руку, скрытую рубашкой и перчаткой. — Подобными этому.
— Но ты не пустой.
— Не пустой. Я могу контролировать это, не сойду с ума, не уничтожу в безумии целый город. Нет ни одного описания асторэ. В последний раз их видели тысячи лет назад, и Шестеро позаботились, чтобы люди забыли, как выглядят бывшие властители нашего мира. — Он с кривой улыбкой, совершенно безрадостной, снова сжал левый кулак. — Так что это, возможно, наш шанс увидеть, какими были настоящие асторэ. Хотя, признаюсь тебе честно, я не хотел бы становиться полупрозрачным существом, и если пальцы, кисть и предплечье — все, чем придется пожертвовать, буду благодарить Шестерых.
Еще одна кривая улыбка, словно он счел забавным, что асторэ так говорит о тех, кто уничтожил его народ.
— Что произошло в Шой-ри-Тэйране? Чему научил тебя лес? Что рассказал эйв?
Солнце показалось из-за облаков, залив палубу закатным светом, и его глаза сверкнули золотом, став совсем светлыми.
— Я спал. Грезил. Плыл в бассейне под корнями. Кутался в перину из мха и лишайника, слушал стрекот цикад. — Теперь он улыбался легко и искренне, словно говорил о доме, о фамильном гнезде, надежном, уютном и всегда готовом принять, распахнуть двери, защитить. С теплым очагом, сытной едой на столе, мягкой постелью и всем тем, что было так понятно Шерон в ее далеком Нимаде. — Знания для каждого асторэ стали доступны мне. Понимание, как выжить с этой силой и как ею управлять. Но сон вышел очень коротким, и я получил гораздо меньше, чем рассчитывал Мильвио.
— Что случилось?
По тому, как акробат отвел глаза и нахмурился, было видно, что он не хочет отвечать. Но все же сказал, когда молчание стало невыносимым:
— Эйв хотел прогнать тебя, почувствовав, кто ты.
— Я помню.
— Он сказал, что убьет тебя, если ты воспользуешься магией.
Она мгновенно похолодела и прошептала хриплым шепотом, голосом, которого сама не узнала и испугалась:
— И я воспользовалась.
Там, ночью, в древнем лесу, среди развалин, у могилы Тиона, когда тени метались, вспыхивали редкие огни, кричали люди, лилась кровь, кипели страх и ненависть, боль и отчаяние. Она, загнанная в угол, подняла мертвых и заставила их сражаться на своей стороне, чтобы спасти себя и тех, кто был ей дорог.
— Но осталась жива. Он не тронул тебя и лишь унес меня в то утро, а затем я уснул.
— Эйв больше не появлялся.
Тэо долго смотрел ей в глаза, сказав:
— Он умер из-за твоей магии.
Шерон перестала дышать. Она помнила прекрасное существо с темно-зеленой шкурой, ветвистыми рогами и ярко-алыми глазами. Помнила его глубокий, низкий голос, от которого мурашки бежали по всему телу и хотелось плакать и смеяться одновременно. Помнила чудо, легенду, миф, создание из прошлой эпохи, считавшееся давно сгинувшим.
И вот теперь его больше нет. Шерон не жалела, что поступила так, иначе бы погибла она и ее друзья, но все равно ей было невыносимо больно. Эйв не заслуживал гибели.
— Мне так жаль…
— И все же твоей вины в этом нет. Ты не знала, и… эйв, даже после случившегося, не наказал тебя. Он понимал.
Она подумала, что Мильвио, скорее всего, тоже догадывался о последствиях, но ничего не сказал ей, не желая пробуждать чувство вины.
— Когда я проснулся, рядом лежали лишь кости эйва, а в лесу властвовала глубокая осень. Тогда я понял, что прошло много времени. Кристаллы вокруг того дерева погасли, твоя магия выжгла их, они потускнели, стали хрупкими, и в город пришли шаутты.
Указывающая вздрогнула и стиснула зубы.
— Я видел двоих, тени среди теней, и ушел как можно скорее.
— Мы написали тебе письмо, оставили перед входом в гробницу Тиона. Лавиани ругалась, что это глупо, — ты не умеешь читать. Но гораздо проще найти того, кто прочтет тебе слова, чем остаться без всякого шанса на поиск друзей.
— Шли дожди. Был снег. Потом опять дожди. Сезон сменялся сезоном, и чернила стерлись. Но я нашел письмо, точнее, то, что от него осталось.
— Тогда как же ты нас отыскал?!
— Арила. Теперь я чувствую ее, где бы ни находился, стоит лишь закрыть глаза. — Сказав это, он сомкнул веки и ткнул указательным пальцем правой руки в ладонь левой. — Здесь. Точно иголка колет. Не больно, но вполне ощутимо. Она принадлежит и этому миру и другому. Той стороне. В ней столько магии, столько силы, спящей и непонятной, что мне даже страшно предположить, какие вещи можно сделать с ее помощью. Хорошие или плохие…
— И ты можешь это сделать?
Теперь Тэо выглядел уставшим:
— Не знаю. Я могу слышать лютню, но играть на ней… А уж играть хорошо… Струны зазвучат, но что это будет за музыка и кому она понравится? Скажу откровенно, я предпочитаю не заниматься тем, чего не умею… В общем, я шел по следу. Дальше и дальше на юг, и иголка колола все сильнее. Я немного опоздал и пришел в Эльват, когда вы уже покинули его, а герцог объявил вас врагами. На Верблюжьем рынке я услышал, что один из отрядов солдат отправляется прямо через пустыню, к морю. Собирали караванщиков, всех опытных и знающих, кто был способен провести солдат неизвестным тропами. Мне тоже требовалось в ту сторону, это было именно то направление, которое мне указывала перчатка Вэйрэна.
— И тебя взяли? — удивилась она.
Он рассмеялся:
— Нет. Но я умею заводить друзей, и у меня были деньги. Те, что вы оставили мне и что я заработал выступлениями, пока путешествовал через Алагорию, Аринию, Дагевар и Кариф. Буду честен, сперва я отдал все сбережения почтенному Фетушу, погонщику третьего туаре в нашем караване, а после уже завел друзей и получил право чистить зверю шкуру, смазывать маслом его лапы, кормить, поить и гонять факелом паразитов. В караване было много людей, которые занимались черной работой, а работы я никогда не страшился. Некоторых смущало, что я чужеземец, даже приходили гвардейцы и задавали вопросы, но… — Акробат обезоруживающе улыбнулся. — Люди каравана очень похожи на цирковых. Не слишком доброжелательно присматриваются к чужаку, однако если тот ведет себя правильно, его принимают. Жаль, что ирифи их не пощадил, там было много достойных.
Они помолчали, думая каждый о своем.
Шерон заметила, что сойка сверху наблюдает за ними, но не спешит спускаться, сидит, словно птица в своем гнезде, недовольная каждым, кто проходит под ее деревом.
— Ты очень помог нам в даирате, когда спас Лавиани с помощью магии асторэ… Какая она?
— Грубая, — подумав, ответил он. — Очень грубая. Возможно, у асторэ была и иная, но я проснулся слишком рано. Вообще, мне начинает казаться, что я должен был спать несколько десятилетий, судя по тому, как мелькало время. И ты знаешь, не очень жалею, что не получилось правильно. Иначе мы вряд ли когда-нибудь встретились. В итоге я обрел лишь молот, то, чем можно убивать, но не созидать. Мне так кажется. И у этой магии есть последствия, как ты уже успела увидеть.
— Из твоего предплечья сочится кровь, и ее столько, что даже наша ворчунья испугалась. А потом ты спишь, восстанавливаясь.
— Ничто не дается даром. Лавиани теряет татуировки и с ними силы, я утрачиваю дни жизни во сне, ты испытываешь безумный голод. В сказках все иначе. — Тэо тяжело вздохнул. — Великие волшебники движением брови возводят дворцы, награждают героев и наказывают убийц.
— На то они и великие волшебники. — И, чуть подумав, добавила: — Из сказки.

— Проклятущая погода, рыба полосатая. — Сойка, кутаясь в теплое одеяло, медленно промокающее из-за моросящего с неба дождя, покосилась на Тэо.
Он стоял рядом на влажных досках палубы, широко расставив ноги, найдя опору, и не касался перил фальшборта, легко подстраиваясь к качке. Это ее не удивляло. Как и то, что мальчик стал менее разговорчив, чем во времена их знакомства.
— А мне нравится, — сказал акробат. — После Дагевара и Карифа я уже начал забывать, что такое бывает.
— Ну вот. Наслаждайся. Кажется, ты единственный на нашем корыте, кому нравятся эти небесные сопли. — Она поплотнее запахнула одеяло, но с палубы не ушла, не желая сидеть в духоте, в узком пространстве, напоминающем ей курятник, разве что пометом там не смердело.
— Ты провела столько месяцев в самой лютой жаре. Неужели не надоело?
— Да мне все надоело, мальчик. Жара, снег, дождь, облачность и ясное небо. Я человек довольно противоречивый и всем недовольный, но ты понюхай этот воздух. Чуешь?
— Море и свежий ветер.
Она скривилась, точно ей пришлось съесть целый лимон ради спасения человечества, которое совсем не заслуживало подобной жертвы.
— Море. Свежий ветер, — пробормотала она таким тоном, будто явно сомневалась в умственных способностях Тэо. — На континенте зима, везде, кроме печки Карифа. А сейчас мы вылетели из печки, точно нас хорошенько пнули под зад. И мы летим.
Свои слова Лавиани подкрепила движением пальца, проведя по воздуху кривую дугу. Так арбалетчик выпускает стрелу в небо и следит, как она неуклонно и неотвратимо следует в сторону цели.
— Вот так. С треском в зиму. В Треттини, конечно, с начала Катаклизма снега не видели, но холодного дождя, пасмурного неба, грязи по уши и туманов в это время там хватит на всех шауттов мира. А с теплой одеждой, если ты не заметил, у нас не очень. Из Эльвата мы бежали в большой спешке, многое привезенное с севера осталось там, и теперь, наверное, им завладел какой-нибудь барахольщик с Верблюжьего рынка, чтоб его разорвало. Будем ходить в одеялах. Четверка бездомных в разномастных тряпках. Веселое зрелище.
— С каких это пор тебя стал заботить внешний вид? — поинтересовался акробат.
Сойка обожгла его взглядом, сплюнула, попав прямо на ботинок Тэо, и это не являлось случайностью.
— С тех пор, как мне приходится думать не только о себе, но и о придурковатом циркаче, наивной девице из Нимада и одной благородной якобы ослепшей даме, какие только вещи меня не заботят. То, что мы будем выглядеть как разбитая неприятелем армия, меня волнует мало. Но если вы начнете чихать да кашлять, это станет просто невыносимым испытанием и столь ранимый человек, как я, не сможет скрыть переживаний и того гляди помрет из-за вашего нытья. Так что теплая одежда для таких неженок, как вы, в столь суровые времена — очень важно.
Тэо улыбнулся и ответил искренне:
— Я скучал по нашим беседам.
Лавиани вновь скосила на него глаза, словно подозрительная лошадь, ожидающая, что человек вот-вот закинет ей на спину седло и заставит скакать во весь опор от одного края континента до другого.
— Даже мой сын, когда вырос, не скучал по моему… хм… ворчанию.
— Каким он был?
Она резко повернулась к нему на пятках, посмотрела холодно, открыла рот, собираясь сказать что-то неприятное, но, нахмурившись, буркнула:
— Рисовал так же хорошо, как и его отец. К сожалению, из мальчика не получился художник, дар проявился слишком рано, и я не успела его спрятать от Борга. — Лавиани выдавила вымученную улыбку, больше похожую на оскал, обнажая ровные белые зубы, так не похожие на зубы старухи. — В Ночном Клане простые правила — ты или с ними, или в могиле. И Нэ сделала ему рисунок. И ему, и его лучшему другу — Шреву.
Она зашипела, отгоняя воспоминание, и Тэо, чтобы хоть что-то сказать, спросил:
— Нэ?
Ответом было пренебрежительное пожатие плечами:
— Еще более древняя развалина, чем я. Из нее разве что моль не вылетает, когда она говорит. Не важно. Знаешь, мальчик, раз уж сегодня у меня день откровений, я совершила самую большую ошибку в жизни, взяв сына в Пубир. Возможно, стоило его оставить у семьи его отца… Возможно… Хм… Теперь уже не знаешь, как правильно. Жизнь редко дает нам подсказки. А может, я слишком тупа, чтобы видеть очевидные вещи.
Сейчас сойка казалась куда старше, чем обычно. Сгорбившаяся и стискивающая побелевшими пальцами края намокшего, пахнущего крысами одеяла.
— Как его звали?
— Мы ступаем на опасную почву, циркач. Я не хочу, чтобы звучало имя моего сына.
— Прости.
Лавиани резко кивнула, сказав:
— Это я начала. Так что нет причин злиться на тебя. Нет, причины, конечно, есть…
Вновь смешок, хотя никакой радости в нем не было.
— Почему ты выбрала Риону?
— Ненавижу этот город. — Она потерла щеку. — Но сейчас он далеко от Карифа, что меня устраивает. Алагория конечно же устроила бы больше, но дальше от Фламинго, а Шерон думает о нем постоянно, я-то вижу. Поэтому и не стала усложнять.
— Риона. — Тэо попробовал это слово на вкус.
Город бирюзовых, кобальтовых, изумрудных, амарантовых, лазурных башен. Он не был там некоторое количество лет и помнил причину, почему всегда оказывался в других местах, в других герцогствах, на дорогах, что вели на север, юг, восток и запад, но только не в Риону. Однажды ему пришлось сделать выбор, отказать величайшему и могущественному герцогу, плюнуть в протянутую руку, не буквально, конечно, но с точно такими же последствиями. Он не пошел в лучшую труппу мира, отвернулся от золотой клетки его светлости, променял ее на свободу и старый фургон бродячего цирка, а сильные мира сего не склонны забывать подобное.
И он разумно не попадался на глаза герцогу, пропуская ежегодный цирковой фестиваль, что проходил на городских площадях великолепного города.
А еще Тэо помнил Монику, талантливую, красивую, умную и уставшую от дороги, пути, неизвестности и оставшуюся. Оставившую его. Выбравшую герцога и ожерелье, что ей принесли в качестве комплимента за прекрасное выступление.
— Когда мы прибудем?
— Хм? — Лавиани тряхнула головой, отгоняя тяжелые мысли о прошлом, нахмурилась, пытаясь понять, о чем ее спрашивают. — А… в Пьину. Ну, плывем уже больше недели, и, как видишь, сегодня восточный берег наконец-то скрылся. Это означает, что мы повернули от земель Дагевара и скоро войдем в Горло, а по нему доберемся из Лунного залива в Жемчужное море. Если ветер будет и впредь попутным, то, может, дней шесть… Надо спросить у капитана.
— Не могу понять, они смотрят на нас как волки на овей или как мыши на кошек? — пробормотал под нос Тэо, поймав взгляд одного из матросов, складывающего вдоль борта просмоленный канат.
— Плевать. Они довезут нас, куда я попросила, вне зависимости от своих мыслей и желаний.
— Потому что ты им заплатила? — задал акробат вопрос. Она фыркнула, подставила лицо моросящему дождю, чувствуя холодное покалывание на щеках и лбу.
— Деньги играют в нашем мире наиважнейшую роль. Но они на втором месте после страха.
— Страх? Не верность слову? Привязанность или любовь?
— Ты еще скажи честь, правда и прочий мусор.
— Мусор?
— Конечно. — Произнесла она это столь же уверенно, словно речь шла о том, что солнце встает на востоке и садится на западе. — Поверь, я прожила насыщенную событиями жизнь и много раз видела, как пафосные слова, высокие цели и благородные помыслы мгновенно исчезают, стоит лишь появиться куда более важным вещам. Выгоде, например. Или маленьким золотым монеткам. Или страху за свое имущество, здоровье, жизнь, близких. На деньги можно купить все, кроме избавления от этого самого страха. Можно заплатить человеку за преданность, но страх кладет на лопатки любые сокровища. А они меня боятся. Пубира. Ночного Клана. И тех, кто приходит от его имени в очень редких случаях. Поэтому мы доберемся без приключений и расстанемся добрыми друзьями.
— И все же я с тобой не согласен.
— Ну разумеется. Я не забыла о наивных дураках, которые теперь в числе моих друзей. Ты да девочка из Нимада. Вы наслушались сказок и верите в лучшие помыслы человечества. Исправить вас уже невозможно, и мне придется смириться и лишь спасать от глупых поступков. Пока вы не умрете, разумеется.
Он негромко рассмеялся.
— Думаю, ты обманываешь даже себя. Ты не настолько плоха, какой хочешь казаться.
— И я это знаю, — желчно ответила ему Лавиани. — Но стараюсь сражаться со своими слабостями. Слабость в нашем мире губительна. Кстати, хотела спросить у тебя. Ты упоминал, что встретил в Шой-ри-Тэйране шауттов.
— Да.
— Разве эйв не говорил, что ходу в этот город демонам нет?
— Возможно, все изменилось после того, как Шерон применила там свою силу. А может, после того, как он умер. У меня нет ответа.
— Хм… Я к тому, что с той поры, как ты проснулся, нас давно уже не было, а шаутты все же пришли. Они искали нас? Ждали тебя?
— Я не рискнул спросить.
— Понятное дело. Как они выглядели?
Тэо потемнел лицом:
— Женщина. Убитая твоим метательным ножом. И мальчик с плота, которого мы отпустили.
Лавиани хотел сплюнуть, но лишь буркнула:
— Проклятый город эйвов! Там не гниют покойники. Пока мы ждали тебя, я отволокла тела подальше, и ни одно из них за все недели, что мы там торчали, даже не завоняло. Свеженькие, точно их только что отправили на ту сторону. Надо было мне порубить их на кусочки, пока была такая возможность. Особенно Сегу.
— А тот, кого я убил? — Тэо вспомнил человека, стоявшего над Мильвио, Лавиани и Шерон.
— Шрев? Эту паскуду унесло течением, и надеюсь, что ублюдок попал в Бренн, а затем и дальше. Вот уж о ком думать не стоит.
Произнося эту фразу, Лавиани смотрела на восток, за корму, и прищурилась, заметив две темные точки. Так далеко, что даже ее глаза их едва различали.
Через час «соринки» на горизонте увидели и другие. Капитан стоял, уперев кулаки в бока, и с мрачной тревогой следил за далекими кораблями.
— Кто они? — Лавиани встала рядом, поменяв промокшее одеяло на сухое.
— Не знаю, мать. Далеко. Но идут тем же курсом, что мы, да еще и вместе. Я взял к западу — они сделали то же самое. Это нехорошо.
Лавиани печально цокнула языком.
— Они нас догонят?
Мужчина покосился на облака, понюхал воздух:
— Не сегодня. — И добавил: — Если, конечно, погода не изменится.
Сойка ничего не стала говорить спутникам, не желая тревожить их раньше времени. Во сне она не нуждалась, так что провела холодную ночь на палубе, ожидая рассвета.
На следующее утро корабли стали различимы. Были видны то появляющиеся, то исчезающие за волнами белые паруса. Еще слишком далеко, чтобы разобрать детали, но они нагоняли.
— Это могут быть просто путешественники? Не только нам ведь надо в Пьину, — схватился за хрупкую соломинку надежды акробат.
— Море-то, конечно, небольшое, точно село, и дорога здесь, как водится, одна. Куда же им плыть, как не в Пьину, рыба полосатая! Они идут за нами, мальчик. Сердцем чую, хотя кое-кто в Пубире и считает, что у меня его нет.
Еще через час капитан, помрачнев пуще прежнего, разглядев детали, проронил:
— Две военные галеры Карифа. Идут под парусами и на веслах. Очень им, как видать, надо, раз пошли со своей устойчивостью по такой воде так далеко от берега. За вами?
Лавиани покрутила ответ и так и этак, но приняла правильное решение. С людьми этой профессии в данном вопросе не имела смысла врать.
— Есть такой шанс.
Его губы сжались.
— Предложи мне устраивающее всех решение, мать. Чтобы не было обид и крови.
Лавиани глянула на Тэо, затем на прислушивающуюся к разговору Шерон, снова перетасовывая варианты, и задала вопрос:
— Мы сможем вернуться к Дагевару?
— Можем, — легко согласился моряк. — Но ветер тогда будет играть против нас… вас. Нагонят уже через несколько часов.
— А если пойдем, как сейчас?
— Если бы я мог гадать на тучах, то был бы богатым и не занимался этим ремеслом. Ветер благоволит пока. До середины дня он точно продержится, а там… поглядим.
— И что ты думаешь?
Он скривился, сплюнул, сказал что-то злое одному из матросов. Команда нет-нет да поглядывала на горизонт.
— Сдаться я думаю, мать. Мы-то ведь ничего не сделали. Убрать парус, лечь в дрейф, дождаться этих да с поклоном вручить вас. Пубир он где. — Контрабандист махнул рукой на запад. — Далеко. А солдаты близко.
— Вы не выглядите обычными торговцами, скорее соучастниками, — задумчиво заметила сойка. — Неужели хочешь рискнуть, положиться на настроение капитанов, солдат, герцога? Его светлость Азим Эш-Тали полон милосердия ко всем своим подданным, не так ли?
Капитан вновь сплюнул и опять упер кулаки в бока, размышляя.
— Быть может, ты считаешь своих людей и моих. Три бабы, одна из них слепая, да парень против твоих молодцов. Расклад, конечно, по первому впечатлению не в нашу пользу, но все же я… не советую. — Улыбка Лавиани походила на оскал черепа. — Возможно, у тебя есть иной вариант?
Контрабандист достал из кармана темно-коричневую пастилку из мякоти пряного ореха, помял в пальцах, небрежно засунул легкий наркотик за щеку. По его мнению — самое что ни на есть подходящее время, особенно после ночи без сна и волнений о проклятущих солдатах. Не стоило брать пассажиров.
— Ты заплатишь мне все оставшиеся деньги.
Сойка нахмурилась.
— Заплатишь. — Капитан перекинул жевательный комок за другую щеку. — Если я с друзьями пойду ко дну, то золотые марки сделают последние минуты наших жизней куда приятнее.
Лавиани сомневалась, что, даже если лежать на всем золоте мира, умирать будет приятно. «Приятно» и «смерть» вещи диаметрально противоположные.
Она посмотрела на Шерон, словно ища одобрения, но спрашивая о другом:
— Мы поднимем такие условия?
Думали они совершенно одинаково. О том, что, если моряки нападут, придется драться. И обеим уже было известно, к чему это приведет.
— Поднимем, — неохотно кивнула некромант. — Если дашь мне материал.
— Хорошо. Получишь все монеты прямо сейчас. Но я пока не услышала, как мы оставим их в дураках.
— Никак, мать. Они догонят нас к вечеру, даже если мы всей командой будем дуть в паруса и выбросим груз за борт, включая вас. По Горлу мы не уйдем, но, если повезет, достигнем восточного берега Треттини.
— Мертвая вода, — негромко проронил Тэо.
— Мертвая вода. — Усмешка у капитана была такая, словно его вот-вот стошнит. Радости в ней было столько же, сколько милости скряги к нищему, просящему подаяние.
— И? — Лавиани не уловила намек. — От этого названия карифцы непременно обгадятся, и, пока будут менять подштанники на свежие, мы махнем им ручкой?
— Это очень старая легенда.
— А… — тут же поскучнела сойка. — Тогда неудивительно, что я не знаю. Кратко. Самым малым количеством слов. Самую суть.
Шерон потерла безымянным пальцем спинку носа и произнесла:
— Перед Битвой на бледных равнинах Даула происходили и другие события…
— Неинтересно, девочка! — перебила ее Лавиани. — Сказки оставим для посиделок вокруг костра. Итог.
— У Вэйрэна была земля. Сторонники. Армия. Город, что принял его. Именно из него он повел своих приверженцев на битву. Аркус, так его называли еще до появления Единого королевства. Он остался под властью шауттов, даже когда война была проиграна, а равнины Даула поглотило море. Шестеро сбросили на него великий огонь, выжгли земли вокруг, прокляли их и запретили своим именем селиться здесь людям. Говорят, земля отравлена магией той стороны, изменена, как и море. Это белое пятно на карте Единого королевства, а теперь и Треттини. Несколько сотен лиг пустошей, ничейной земли, на которую никто не претендует и к которой никто не ходит. Прибрежные воды возле этой территории опасны, и их называют Мертвыми.
— Ясно. Такая же страшилка, как Талорис. — Лавиани вспомнила дождь, туман, влажные, пропитанные сыростью леса, каменные пустоши, лагерь мэлгов и огромного великана из почерневшего серебра, что едва не размазал их на мосту. — И? Чем нам это грозит? Чем выгодно?
— Море там не считает себя морем, мать, — ответил контрабандист, отвернувшись от далеких преследователей. — Больше похоже на болото. Заводи, островки, протоки, заросли. Там очень мелко, мы пройдем, а вот галеры уже нет. Сядут брюхом на мель, если приблизятся к берегу, мы сможем укрыться и переждать.
— Ты там бывал.
Кивок.
— Плохое место, плохой запах. Но приходилось прятаться и раньше. Дальше по побережью есть несколько поселений.
— На проклятой земле? — удивился Тэо.
— Лавы, морской народ. Они не из пугливых, обживают побережье, но не лезут в глубь пустошей.
— Поясняю, — повернулась к акробату Лавиани. — Несколько лачуг, хорошо замаскированных, где время от времени сгружают товар и пережидают темные дни опытные контрабандисты. Особенно если на них точат зуб Ночной Клан, чиновники герцога или Торговые Союзы. А раз такие проходимцы, как лавы, не боятся ступать на эту землю, то и нам нет смысла пугаться. Истории, как всегда, преувеличены.
Акробат хотел возразить, но посмотрел на два темных пятнышка, уже ставших размером с ноготь, и ничего не сказал.

По воде проходила граница, и Тэо глядел во все глаза, потому что никогда такого не видел. Вот море цвета стали, с волнами, пенистыми гребешками на них, живое, неспокойное, то и дело заставляющее багал зарываться носом, раскачиваться из стороны в сторону. И по этому морю проходит линия, словно грубый шов. Без начала и без конца.
Там была иная вода. Темно-зеленая, мутная, гладкая, как застывшее стекло. Ее не тревожил ветер, и эта часть, казалось, существовала в совершенно иной реальности. От поверхности поднималась слабая дымка, дальше собиравшаяся в густую сизую завесу, скрывающую берег.
Странное место, и Тэо совсем не хотел находиться здесь, но галеры уже подошли близко.
Слишком близко.
Он различал детали: взмахи двух рядов весел, белые паруса с черным грифом. Фигурки людей. Лиц пока не рассмотреть, но скоро, совсем скоро их нагонят.
— Надо погасить фонари, — предложила Лавиани.
Капитан, сам вставший за штурвал, отрицательно мотнул головой:
— Уже сумерки. Тут лучше, чтобы был свет.
— Нас заметят.
— Не в тумане, мать. К тому же я знаю дорогу, а вот они — нет. Не учи меня, как мне делать мою работу.
Сойка в ответ скривилась, но, на удивление, отстала, не сказав ничего.
Вся немногочисленная команда собралась на палубе. Один матрос стоял на носу, держа маячок на вытянутой руке, собираясь сигналить им, если появится препятствие. Другой подготовил лот, чтобы проверять глубину.
Все остальные находились возле паруса, готовые убрать его, как только капитан отдаст приказ.
Они пересекли границу — и… корабль словно напоролся на стену: ударился в нее со всей силы, отчего пассажиры должны были упасть, покатиться по палубе. Неприятное чувство длилось лишь долю секунды, а затем исчезло. Оставалось только гадать — не почудилось ли оно?
Акробат посмотрел назад, но галеры скрыла серая дымка, наползла, отступила, вновь открывая на несколько мгновений, и опять поглотила. До ушей донесся слабый и тут же стихший отзвук барабанов, отбивавших ритм гребцам.
Тэо пожал плечами. Быть может, это странное ощущение возникло оттого, что багал перешел из бурной воды на спокойную?..
— Успели, рыба полосатая, — в густых сумерках улыбнулась сойка. — До последнего не верила.
Впередсмотрящий громко крикнул, описав дугу фонарем, капитан переложил штурвал, старый корабль взял правее. Из сизой хмари выступило нечто, и Тэо с удивлением увидел дерево, поднимающееся прямо из моря. Оно возвышалось на корнях-ногах, огромное и искривленное, с нижними ветвями, растущими выше мачты проплывающего под ними корабля.
Тэо, задрав голову, смотрел на гиганта, пытаясь угадать, сколь он велик, но конечно же не смог разглядеть верхушку. Следом за первым деревом появилось второе. Затем третье. Следом сразу пять. Десять. Двадцать.
Они оказались в затопленной морем чаще. Ни о чем подобном он никогда не слышал. Иногда корабль проплывал прямо между корней, под исполинами. Те появлялись из дымки и исчезали в ней могучими колоннами, лесом древних воинов, укутанных латами из свисающего с ветвей бледно-зеленого мха, похожего на бороды волшебных существ.
Корабль едва полз мимо них, моряк, то и дело закидывающий лот, кричал, называя глубину, и выходило, что они едва не задевали килем дно.
Тэо заметил Шерон, съежившуюся под навесом, дышащую на озябшие руки, с лихорадочным блеском в серых глазах.
— Все хорошо?
На ее висках выступили бисеринки пота, а радужки стали бледными, почти белыми, даже в свете пригашенного фонаря.
— Мертвые. Прямо под нами, — прошептала она. — Так много. Больше, чем в даирате.
— Опять, рыба полосатая, — тяжело вздохнула сойка. — Будут неприятности?
Девушка мотнула головой, ощущая, как боль перекатывается между висками. Стальной шарик. Туда. Сюда.
Лавиани покачалась на носках, недобро посматривая на ставшую темной воду. Выглядела та отталкивающе, словно здесь разлили кровь.
— Пойду схожу за нашей леди. Негоже ей оставаться одной, если что-то случится.
— Тебе не кажется, что там ей безопаснее, чем здесь?
— Когда на палубу полезут чудовища, кого, по-вашему, я буду кидать им в пасть? Вас или ее? — Было непонятно, шутит сойка или говорит серьезно. Она понизила голос, наклонившись над ними: — Да-да. Правильный ответ — этих жуликов, но чудовища порой попадаются такие, что жуликами не наедаются, и тогда им требуются прекрасные девы. На десерт.
Она ушла, стуча ботинками. Тэо еще раз с тревогой спросил у Шерон:
— Как тебе помочь?
Та провела языком по сухим губам, ощущая, что каждый позвонок ноет от пронизывающей боли, желудок скручивает острой резью и во рту скапливается кислый вкус, словно вот-вот начнется рвота. Закрыла глаза, сложив руки на коленях, постаралась дышать глубоко, втягивая холодный влажный воздух сквозь стиснутые зубы.
Шерон знала, как ей можно помочь. Попросить у Лавиани браслет. Он даст ей способ справиться с болью, с ее страшным голодом и страхом перед ощущением, будто теряет контроль над даром, который словно норовистый боевой конь, почувствовав слабость неопытного седока, вот-вот сбросит его с седла и забьет копытами.
Но она знала и цену за то, что на левом запястье вновь окажется холодное темное серебро. Чужой голос, шепчущий ей, дарящий непередаваемую силу, от которой кажется, что разорвет на части. А потом, когда браслет покидал запястье, оставляя на нем кровоточащий рубец, приходила пустота. Словно указывающую ослепили. Оглушили. Лишили всех чувств, эмоций, цветов, запахов и вкусов. Сделали совершенно беспомощной, превратили в жалкую неумеху, готовую расплакаться от жалости.
Жалости к себе.
Гадкое чувство. Слезливое и беспомощное. Недостойное ее.
Она знала, что рано или поздно придется выбрать — владеть браслетом или же забыть о нем, похоронить в каком-нибудь далеком урочище, да хотя бы даже и здесь. И с радостью бы сделала это прямо сейчас, если бы не Мильвио. Он привел ее в Эльват только ради этой вещи. И нельзя отказываться от нее лишь потому, что Шерон из-за нее плохо. Нет. Это неправильно. Слишком много людей погибло с тех пор, как указывающая в первый раз увидела Поля Мертвых. Отвернуться от древнего артефакта тзамас — значит признать, что все их жизни ничего не стоили, а смерть напрасна.
Впрочем… бывает ли так, чтобы смерть вообще становилась не напрасной? Сколькие умерли в Нимаде? В море, как ее муж; в пути между деревнями во время вьюги; от тварей на вересковых пустошах; от волчьих зубов заблудившихся? Все это было еще до того, как она собралась на Талорис, где пробудилась иная сторона ее силы. А потом долгое путешествие сперва на восток, затем на юг и вот теперь — на запад. И людей гибло вокруг нее не меньше, чем в родном городе, а даже больше.
Хороших и плохих. Но их были уже не единицы и не десятки. Возможно, сотни. И Шерон подозревала, что дальше все будет хуже.
Тысячи.
Маленькие мотыльки, невесомые, падают на стекло один за другим. Бесконечно.
Когда же стекло лопнет… Что будет с ней? А с теми, кто идет рядом, доверяет ей и стали ее семьей?
А Найли? Что будет с девочкой, оставшейся так далеко? В городе Скованного.
У нее не было ответов на все вопросы, что проносились в голове, и от этого затошнило еще сильнее. Поднялась паника, такая, что те, кто спал под толщей воды и гнилого ила, в самом сердце топи, забывшей, что такое быть морем, слабо зашевелились.
И она сразу же взяла себя в руки. Одним резким волевым приказом, а затем укусила внутреннюю часть щеки, почувствовала вкус крови и выдавила бледную улыбку:
— Уже лучше. Спасибо.
— Вэйрэн жил тысячи лет назад. За такое время даже костей не остается.
— И вместе с тем они в воде. Под нами. И их столько, что мне страшно. Быть может, это болото хранит их плоть, а может, проклятье Шестерых или магия. Расскажи мне что-нибудь. Я должна отвлечься от их зова. Расскажи о сулла.
— И снова у меня только догадки. Я не знаю, хотя вижу их суть. Эти существа как уины.
— Уины? — удивилась Шерон. Она не видела ничего общего с тварями моря Мертвецов, холодными, состоящими из воды и соли, водорослей и приливов, и чудовищами пустыни, что были лишь пылью, песком, саранчой да жестокосердным ветром.
Впрочем, общее конечно же имелось. И те и другие — грани зла. Одни топили рыбаков, другие убивали всех, кого застал ирифи, и принимали облики мертвых.
Смерть имеет много образов.
— Да. Они как уины, — повторил Тэо. — Тяжело объяснить, но передо мной словно… брат и сестра. У них одни родители.
Глаза у Шерон расширились:
— Асторэ.
— Уины помнят мою кровь, ты сама видела. Сулла же… они как собаки, забывшие хозяев, прошлое, когда пришел Катаклизм. Они одичали, но до сих пор выполняют старый приказ.
— Какой?
На лбу акробата пролегла глубокая складка:
— Их поставили сторожить дорогу на ту сторону. И они приходят, если кто-то пытается открыть дверь туда или… не знаю. Совместить два мира? Забрать запретную магию?
— В Даирате Бланка распахнула врата.
— Помню. Ты рассказала. Они приходили за ней. За всеми, кого могут убить. Хорошо, что теперь они далеко.
Шерон с сомнением закусила губу. Не факт, что это так. Кариф далеко, но что, если Бланка вновь коснется статуэтки, как делала это прежде? Является ли море и другая земля препятствием для тех, кто приходит с ветром?
Контрабандист, выбиравший из воды лот и кидавший его обратно, продолжал кричать капитану через равные промежутки времени:
— Пять!.. Пять! Четыре!.. Семь!.. Шесть!.. Восемь!..
Шерон перестала прислушиваться к нему, все равно не понимая системы мер, используемых моряками Карифа, и обратила внимание, лишь когда раздался визгливый, полный паники крик:
— Два! Два!!!
Капитан что-то гаркнул парусной обслуге, резко перекладывая штурвал в сторону, а затем старый корабль вздрогнул, раздался скрежет, удар, крен — и Шерон почувствовала, что палуба уходит у нее из-под ног, и через мгновение что есть силы ударилась о холодную, зеркальную воду.

Она падала.
…между мирами…
Наверху серебром волновалось небо, сжималось, распрямлялось, мерцало… дышало, как живое, а внизу текла серая полоса дыма. Широкая, скрывавшая землю, то и дело выстреливавшая вверх сизые щупальца. Они оплели лодыжки Шерон, жадно потянули сквозь толщу вязкого влажного воздуха, холодившего кожу.
Нет, не воздуха.
Воды.
Указывающая не успела испугаться или что-то сделать. Лишь смотрела, как ее ноги теперь сжимают черные пальцы. Сжимают до боли. До синяков. Крепко.
Шерон дернулась, стараясь всплыть. Но вместо этого толща странного моря перевернулась под ней.
…Она стояла, щурясь от серого утреннего света, едва льющегося сквозь плотные облака. Вокруг властвовала зима, такая, какой она ее всегда знала. Снежная, морозная и безучастная к живым. Которой безразлично, переживет ли ее человек или умрет, замерзший и укрытый саваном вьюги.
Но Шерон не ощущала холода, хотя и была по щиколотки в снегу, среди могильных плит, занесенных и скорее угадывающихся под сугробами, чем видимых.
Впрочем, ей не надо видеть мертвых, чтобы знать о них. Они здесь: спали и страшились, что пришедшая возвратит их, превратит в чудовищ, заставит служить.
Никто не хочет становиться рабом, подчиняться чужой воле.
Даже ушедшие на ту сторону.
Мороз лизал щеки, не стоило и дальше находиться без движения, и поэтому она начала делать осторожные шаги, стараясь не наступать на могилы. Снег набивался между ботинками и щиколотками, начал таять, протекая холодной неприятной влагой ниже, к ступням.
— Ты заблудилась, — прошептал знакомый голос в голове.
Она резко подняла левую руку и уставилась на запястье, которое нежно охватывал черный браслет. Нежно, но цепко, словно скорпион схвативший лапками добычу и вот-вот собирающийся воткнуть под кожу жало.
— Почему ты со мной? — Шерон помнила, что не надевала браслет.
— Потому что нужен.
— Ты опасен.
— Меня не делали врагом для таких, как ты. Я друг. Я помогаю тебе, а ты даруешь мне смысл существовать. Мы вместе.
Вместе… Шерон не забыла ту силу, что позволяла ей одним щелчком пальцев поднять весь даират — тысячи мертвых, готовых противостоять ирифи. То чувство опьянения, когда становилась могущественной…
Могущество. Ведь именно оно ее так страшило. И то, что она потеряет себя, захлебнувшись в нем.
Тихий смех стал ей ответом.
— Так вот чего ты страшишься, тзамас? Потерять себя? Измениться?
— Что смешного?! — зарычала Шерон.
— Посмотрись в зеркало, дочь белого огня. Загляни в свои глаза. Ты уже изменилась, но даже не заметила этого. Ты другая. Истинная тзамас. И ты все еще ты. Та, что некогда создала меня из праха, пепла, надежд, радости, металла упавшей звезды и магии той стороны, дала мне силу, ибо я проводник желаний тзамас. И многие, кто после первой надевали меня, исчезали. Переставали быть собой. Превращались в зверей, движимых костями, страстями и грезами смерти. Все они сгорали и становились пеплом. Но не ты. Ты сильна. Ты достойна, чтобы я был твоим другом.
Защелка слабо цокнула, и хватка браслета на запястье ослабла.
— Я не враг, — вновь прошептал он. — Поступай как считаешь правильным.
Указывающая сняла его и сунула в сумку, как можно глубже, прошла несколько шагов, хмурясь, и вернула браслет обратно на руку, с силой защелкнув замок, ощущая холод и гладкость металла на коже. А также то, что проиграла.
Не ему.
Самой себе.
— Где мы?
— Не знаю. Тебе решать, куда идти и с кем оставаться. Смотри и слушай.
Смотреть? Она не видела ничего необычного. Небо цвета стали. Бледное утро. Кладбище, забытое всеми. Низкая покосившаяся ограда. Снежное поле. Какая-то деревня. Все еще спящая, застывшая между ночью и днем. Далеко впереди черная стена запорошенного леса.
А потом Шерон услышала. Вскрик. Голодное урчание. Яркий огонек чьей-то жизни, трепещущий на сильном ветру, вот-вот готовый погаснуть.
А еще она поняла, что это кто-то знакомый. Родной. Очень близкий.
Найли?! Мильвио?! Йозеф?! Димитр?! Отец?!
Пускай двое из них мертвы, но указывающая знала, что в этом странном месте возможно все.
Она не колеблясь шагнула к ограде, и та обросла тенями, как роза обрастает шипами. Рванула вверх, щерясь острыми гранями, крючьями, лезвиями и пиками. Закрывая путь.
Это не могло остановить ее. Только не сейчас. Не с той силой, что служила ей.
Щелчок пальцев — и могилы с двух сторон от Шерон лопнули комьями промороженной земли, выбравшиеся мертвые врезались друг в друга, проламывая грудные клетки, цепляясь костями, выпуская отростки мертвой плоти, набирая массу, становясь единым целым.
Грохот за спиной, бесконечная череда взрывов могил. Летит земля, трещат гробы, и новые мертвые встают по приказу. Сливаются друг с другом, а потом получившиеся — между собой. Существо, что в итоге обрушилось на стену, оказалось больше и массивнее дробителя костей. Оно влилось втени, насаживаясь на пики, получая страшные бескровные раны от рвущих его шипов, полыхнуло белым светом, уничтожая преграду.
И Шерон покинула кладбище через рваную дымящуюся дыру исполинского забора, спеша, потому что огонек все так же трепетал под ветром, вот-вот собираясь затухнуть.
Ее перенесло сразу на сотни ярдов, сквозь мечущиеся силуэты всадников и лошадей. И, оказавшись перед бездной, указывающая заглянула в нее.
Увидев не Найли, Мильвио, Димитра, отца или Йозефа, а… какого-то человека.
Он висел над пропастью, впившись побелевшими пальцами в ветви накренившейся, едва держащей осины. На нем была меховая шапка, полушубок, теплый плащ, кавалерийские штаны и сапоги. На поясе кривой меч. А глаза были чужие и совершенно незнакомые. Ярко-голубые.
Указывающая протянула руку незнакомцу, что вот-вот должен был рухнуть в бездну. Но тот смотрел на пришедшую с сомнением.
— Ну же! У тебя не такой уж и большой выбор.
И тогда голубоглазый решился и крепко, до боли, вцепился в запястье Шерон, та потянула, выволакивая его из ловушки, и все вокруг затянул туман, хватка ослабла, и кто-то из них вскрикнул, когда солнце погасло.

Шерон почувствовала, что земли снова нет под ногами, она медленно падает вниз, сквозь толщу теплой мутно-коричневой воды, и уже видно дно. И бесконечные ряды темных веток.
Нет. Не веток. Костей, ставших черными от времени. Тел, больше похожих на дубовые колоды, волос на черепах, колыхаемых течением. Дно приблизилось, открывая ковер из мертвых, что устилали его. И она встретилась взглядом с тем, кто схватил ее…

И был вечер.
Она больше не в толще воды, а над равниной. Летней, пряно пахнущей после целого дня жаркого солнца. Все еще стрекотали кузнечики, бесчисленные полчища их песен звенели в ушах. Холмы вдалеке едва-едва лизнул кармином закат, и совсем скоро он коснется травы, седовласые волны которой неслись по приказу восточного ветра.
На этот раз она отчего-то знала, где находится. Прекрасно представляла, как выглядит эта безграничная территория в поддень или при свете полной луны. Бесцветно. Призрачно. Легендарно.
Бледные равнины Даула, веками скрытые под телом моря, лежали перед ней как на ладони.
А еще она видела тысячи дымов на юге и тысячи костров напротив, на холмах. В десятках лиг друг от друга. Ее влекло на юг, и она, вместе с ветром, оказалась над воинами, что после станут костями, черными ветками в иле, не сгнившими телами, пролежавшими в болотах вечность.
Они были юны и прекрасны. В белых одеждах, сняв доспехи и отложив мечи, сидели возле шатров, слушали баллады бардов и с печалью смотрели на далекие холмы. На мерцающие огни, отражавшиеся в их глазах.
Бронированной змеей, мерно печатая шаг, в лагерь «белых» вливались все новые и новые сотни воинов. В длинных серебряных кольчугах, высоких остроконечных шлемах, с квадратными щитами и копьями с широкими наконечниками. Голова змеи распадалась, разбивалась на отряды, расходящиеся на вечерний отдых.
Шерон босыми стопами коснулась жесткой травы, пошла невидимая от стоянки к стоянке, слыша незнакомые песни, смех, разговоры о том, что битва будет праведной, а враг конечно же повержен. И доблестью станут их подвиги, и запомнят их на века. Каждого. Поименно.
Ибо зло падет. И вернется эпоха, которую они не помнят.
Какая-то золотоволосая девушка в легком доспехе, покрытом белой эмалью, держала на раскрытой ладони шар из темного стекла. Внутри его безграничного мрака вспыхивали и гасли маленькие синие искры. Шерон шагнула поближе, чтобы рассмотреть привлекший ее предмет, и девушка-воин внезапно увидела указывающую. Все спокойствие разом слетело с нее. Милая улыбка исчезла, превратилась в оскал.
— Убирайся! — с ненавистью закричала она. — Ты! Убирайся!
Мужчина, игравший на лютне, прервал мелодию, обернулся. Люди вставали от костров, тянулись к оружию.
— Ты ее ученица? Ты такая же! Ты убиваешь нас! Ты само зло!! — По щекам девушки текли слезы, и она вскинула шар в ладонях, он засветился ярко, мир замерцал, а Шерон невольно отступила назад, отворачиваясь, разрывая зрительный контакт.
Она хотела крикнуть, что не враг им. Что совсем не из этих мест, не из их мира, времени. Что не причинит вреда никому в армии Шестерых. Ведь это была их армия! Их ученики! Волшебники, шедшие на битву с Вэйрэном.
Но ее уже потеряли, начали забывать. Солдаты успокаивались, рассаживались на покинутые места, брали миски и кружки. Через минуту сперва неуверенно, а после ровно вновь заиграла лютня. Кто-то запел, кто-то засмеялся.
Лишь золотоволосая девушка стояла, как прежде, и плакала в кровавом закате, предвкушавшем битву следующего дня.

И была ночь.
Раскинулась над седым полем бледной горькой травы, над многотысячной армией под белыми знаменами. Оставшейся далеко за спиной. Теперь, стоя на холме, Шерон видела ее в мерцании бесконечных огней, ярким ковром раскиданных по великой равнине.
Здесь же, у холмов, находилась другая армия, и бронированные ленты все еще приходили с севера, распределяясь в несколько лагерей, каждый размером с город.
Две грандиозные силы, которые когда-либо видел мир, собирались решить все в грядущей битве. Они еще не знали, кто падет, кто уцелеет. Кто победит, а кто канет на той стороне.
А она… она знала, но все равно ей было страшно стоять на вершине, чувствовать горячий ночной ветер на лице, понимать, что завтра прольется кровь и начнется новая эпоха.
Прямо перед ней, на примятой траве, сидели мужчина и женщина. Шерон видела их со спины и, помня о золотоволосой девушке, не решилась подходить, заглядывать в лица.
Двое несколько минут смотрели в долину, слушая звон цикад.
— Они все там, — наконец произнес мужчина низким красивым голосом.
— И мне страшно, — прошептала женщина. — Там Аркус, там юг, провинции Карифалатара и всадники Элатоса. Там дети правителей и те, кого мы так долго считали друзьями. Твои ученики. И мои. Наши. Он смутил их разум.
— Да, — жестко ответил мужчина. — Смутил. И за это заплатит. Его племя следовало уничтожить сразу, как только им удалось вырваться с той стороны. Но Мири… Мири слишком милосердна, она просила за них у всех нас. В память о сестре. «Ничего не случится. Все в прошлом. Асторэ уже искупили свою вину». Так она говорила. «Дайте им жить, они забыли. Стали как люди. Как мы. Мы можем существовать вместе, быть друзьями, одним народом». И мы поверили, потому что хотели верить. Посмотри, к чему это привело.
Женщина промолчала, а Шерон с ужасом поняла, что ошибалась. Что вечером она была отнюдь не в лагере Шестерых, а среди асторэ и всех тех, кто их поддержал. В армии Вэйрэна!
А это… значит, это…
Ошарашенная, она отшатнулась, глядя на две неподвижные фигуры.
— Я никогда не плачу о прошлом, — сказала женщина. — Я не сестра. Но боюсь не меньше ее. За то, что нам предстоит сделать.
— Это будет сложно, — кивнул ее собеседник. — Но остальные согласны идти до конца. Ради людей. Иначе все сделанное было зря.
— Зря, — эхом повторила одна из Шестерых. И Шерон знала ее имя. Раз это не Мири, значит, Мерк. — …Может, так и есть. Может, нам и не стоило все затевать. Самонадеянно считать себя самыми умными, способными обмануть законы мира, который придуман и создан не нами.
Он рассмеялся, и смех его был грустен.
— Не ты ли только что сказала, что не плачешь о прошлом?
— Не плачу. Но вижу ошибки. Нам не следовало обещать сестре то, что нельзя выполнить. Я должна была здраво оценить свои силы и понять, в чем подвох. Прежде чем мы всё начали. И вот наша кара, посмотри. — Она повела ладонью, охватывая ею всю долину. Зарево поднималось над горизонтом, говоря о том, что костры горят даже там, где их не может увидеть человеческий глаз. — Чувствуешь знакомую руку во всем этом? И у этой руки есть право мстить.
— Мы сделали то, что должно, — равнодушно ответил тот, вставая на ноги, и Шерон увидела, как рубашка на его предплечье приподнялась, обнажая кожу, украшенную татуировками. — И сделаем снова. Завтра. Это наш мир, наши правила, наша магия.
— Теперь наши. Но не прежде. Не думал ли ты о том, что наше когда-нибудь станет принадлежать кому-то еще, Мальт?
— Я собираюсь жить вечно, сестра. А пока я жив, этого не произойдет.
Шерон знала то, чего не знали они, и лишь тихо вздохнула. Мальт не переживет Битву Теней, Шестеро, а точнее, уже не Шестеро, потеряв большую часть сил, уйдут, оставив мир на своих учеников. Великих волшебников.
— Тебе все еще страшно? — снова спросил он, как видно собираясь уходить.
— Ты всегда называл меня маленькой трусихой. За годы так ничего и не изменилось. Меня страшит то, что умрут слишком многие. И то, что шаутты идут за ним. Он поднял других, сделал их своей силой, а это означает, что хорошие люди не увидят следующей ночи. Да, брат. Мне страшно. За нас. И за них.
— Но ты все же решилась. Хотя и не обязана.
Женщина посмотрела на свою левую руку:
— Иногда маленькие трусихи находят в траве немного храбрости. Всем рано или поздно приходится быть храбрыми, если они желают защитить то, что любят. Не обязана, но должна, ибо только я умею это и только я смогу остановить других. Дать вам время.
— Пусть будет так.
Она вскочила на ноги, и Шерон увидела, что женщина высока и стройна. Красива, изящна, пластична.
— Смотри! — вскрикнула она хрипло. — Смотри!
Оранжевый свет костров терял тепло, менялся. Один за другим огоньки тускнели и становились яркими синими точками. Злыми глазами той стороны, глядящими на холмы из мрака.
— Началось, — произнес мужчина и стал спускаться вниз.
Где-то запели рога.

И было утро.
Рассвет золотил бездонное небо и оказался самым прекрасным в жизни Шерон. О таком можно смело сказать — достоин песни барда. Рисунка лучшего художника.
Легенды.
Конь несся сквозь алую траву, пачкая копыта и бабки алым. Рубиновые брызги взметались в воздухе драгоценными каменьями, оседая на конских боках и ногах всадницы. Шерон сидела на крупе, прямо за ней, пригибаясь от пролетающих стрел, падающих молний, взрывающихся разноцветных сгустков магии. Она так и не увидела лица Мерк. И не желала видеть.
Смотрела лишь на белые как снег волосы, развеваемые ветром, пахнущие травой, кровью, смертью, огнем и магией.
Конь скакал по трупам, рискуя повредить ноги, подчиняясь чужой воле, забыв о страхе. Ломал подковами грудные клетки, сминал лица, продолжая идти карьером лишь благодаря магии хозяйки.
Мертвые после ночной битвы лежали повсюду, устилали землю, переплетаясь между собой, и не всегда можно было понять, от чьей армии они принимали участие в сражении. Теперь эти люди оказались равны в смерти, что забрала их.
Бронированные квадраты пехоты с грохотом сталкивались друг с другом, откатывались назад, оставляя на свободной земле новые тела. Тяжелая кавалерия, конные лучники, колесницы носились сотнями по равнине, врезаясь, прорывая оборону, отступая, атакуя и умирая.
Каждую секунду игла голода колола желудок, Шерон ощущала, как рвутся нити жизней воинов.
Внезапно беловолосая вскинула левую руку. И указывающая увидела, что на запястье Мерк находится браслет из темного серебра, с птичьей лапой, удерживающей маленький невзрачный черный камушек. Точно такой же браслет, как и тот, что сейчас был на руке у Шерон.
Брат-близнец.
А может… тот же самый.
Она ощутила негромкое, удовлетворенное ворчание у себя в голове и шепот:
— Теперь ты видишь?
Это было как взрыв солнца. Ослепительно-бело. Чудовищно сильно. Желудок вывернулся, совершил кульбит, словно Тэо во время выступления. Шерон затопила такая сила, что еще немного и раскрошились бы кости. Она взвыла, завизжала, заплакала, а затем захохотала, не веря, что такое  вообще возможно.
Столько  силы. Столько  мощи. Столько  возможностей. Столько  опыта.
Женщина с белыми волосами была величайшей из всех, кто имел редкий дар смерти, и бледные равнины Даула упали пред ней на колени, а после встали тысячами мертвых, но снова живых. Чтобы идти на волны врагов, бесконечно прибывающих с юга, озаряемых золотым светом испуганного солнца…

И был полдень.
Жара выжигала даже небо, сделав его подобным выгоревшей керамической чашке. Того и гляди треснет.
Алое, седое, черное смешалось между собой. Не было больше ровных квадратов, линий и построений. Отдельные крошки. Жалкие объедки. Они умирали, плевались кровью, рыдали, выли, бились в агонии, рвали друг друга оружием и зубами.
А потом еще раз умирали.
Люди сыграли свою роль, и теперь на поле дрались иные силы.
Сражались магией. Порой невидимой и беззвучной, заставлявшей равнину содрогаться, а холмы таять. Иногда темной, сотканной из теней, дикой и необузданной, мечущейся словно слепой обезумевший пес, кусая всех, до кого мог дотянуться.
Небо запестрело, и огромные крылатые силуэты, оказавшиеся белыми львами со всадниками на спинах, пронеслись мимо, кидая вниз сапфировые копья, на месте падения которых тут же пузырями лопались кратеры и пробуждались вулканы.
Шерон оказалась рядом с пятеркой воинов в темно-серых доспехах, с окровавленными мечами. Проскакавшая мимо на безголовой лошади девушка с копьем, на древке которого развевалось темное знамя, звонко крикнула:
— Эоген! Держи их!
По пятам за ней неслись странные звери, ронявшие с чешуйчатой шкуры дымящиеся капли. Те, падая на землю, шипели и вызывали яркие фонтаны синего огня. Один из воинов отсалютовал девушке страшным двуручным мечом, переместился в пространстве на добрую сотню ярдов и разрубил первую из тварей одним ударом.
Шерон оказалась на другом конце долины, где сотня уставших, измотанных, некогда прекрасных людей в серебристых кольчугах и высоких шлемах противостояла копьями и магией асторэ — лишь двум мужчинам, упавшим на них с неба со спин белых львов. Эта пара безжалостно, словно мясники в лавке, разбивала темные щиты, отражала удары теней и ломала восставших, точно кукол…
Она бежала через разоренный, пожираемый пожаром лагерь, где тысячи мэлгов рубили топорами раненых и целителей…
Шерон едва не столкнулась с беловолосой Мерк, ослабевшей, с трудом стоявшей, окруженной четырьмя сотнями существ с зеркальными глазами. Мерк щелкнула пальцами — и демоны растеклись дымяшимися лужами ртути…
Неподалеку указывающая заметила человекоподобных существ, словно бы состоявших из глиняных черепков, сквозь которые пробивался синий свет. Они шли, бездумно размахивая шипастыми палицами, поражая волнами ужаса всех, кто смотрел на них. Добрая тысяча мертвых врезалась неизвестным созданиям в спину, погребла под собой…
Шерон отвернулась, когда воин вскинул в руках черный шар с синими искрами и молнии ударили по сотне лучников. Но те все же успели выстрелить, прежде чем умереть, и воин с шаром умер следом за ними…
Зажала уши, когда десятка ревущих гигантов, размахивая топорами, врезалась в клин кавалерии, раскидывая в стороны и людей и лошадей…
Теперь указывающая брела по колено в крови, которая когда-то называлась ручьем, видя, как юноша в белой броне бьется против трех всадников обломком клинка, крича какую-то песнь не то от отчаяния, не то от безумия…
Шерон остановилась, когда рядом, только руку протяни, рысью промчался отряд всадников под белым знаменем, в черной броне, без шлемов, скачущих гордо, точно на параде, туда, где шла основная битва. В них летели стрелы и магия — но в последний миг тьма пожирала их, защищая рыцарей.
— Идет! Идет! Идет! Вэйрэн! Вэйрэн! — разнесся ликующий клич.
На несколько долгих мгновений все бесконечные схватки стихли, а затем небо сжалось, распрямилось — и мир накрыл мрак.

И был вечер.
Коралловая шелковая нить заката, истончавшаяся на испуганном горизонте. Зарево пожаров. Спекшаяся земля, захлебнувшаяся от крови, придавленная трупами, в которых уже точно нельзя было понять, кто это был и за кого он сражался.
Все оказались повержены. И никто не узнает об их подвигах. И не запомнят на века. Каждого. Поименно.
Иногда тела лежали дымящимися грудами, и Шерон, уже потерявшей всякие чувства, приходилось перелезать через них, по локоть проваливаясь в дымящуюся, расползавшуюся, окровавленную плоть. Кто-то рядом заплакал, протянул к ней руку, коснулся края юбки и умер, тихо всхлипнув.
Она остановилась над девушкой в помятом доспехе, белая эмаль которого стала черной окалиной, а от золотых волос не осталось ничего. Та, словно почувствовав, с трудом открыла глаза, посмотрела, не узнавая.
— Мы победили? Шестеро… Шестеро пали?
Указывающая посмотрела в глаза асторэ и соврала. А может быть, сказала правду.
— Да.

И была ночь на равнинах Даула, которые теперь никто бы не назвал бледными. Шерон знала, что больше здесь нет живых. Лишь мертвые, как девушка с некогда золотыми волосами, подле которой она остановилась, оглушенная всем увиденным.
И обессилевшая.
Уцелевшие ушли. Отступили. Бежали, оставив павших товарищей.
Некому было плакать о них и хоронить.
На бесконечном пространстве лишь она и мертвые, что чутко дремали, ожидая ее приказа.
Браслет тоже ждал, но указывающая сказала ему:
— Нет. Я не трону их.
И он не стал спорить. Так она и сидела среди стеблей горькой травы и озер крови, которую отказывалась впитывать в себя насытившаяся земля, когда, грохоча и ревя, на гребне гигантской волны пришло море.
Оно смело все трупы, укрыло саваном соленой воды, подхватило Шерон, закружило в своей толще, топя, желая оставить, но, прежде чем захлебнуться, указывающая ощутила цепкие пальцы у себя на плече, резкий рывок и как кто-то пытается волочить ее в темно-коричневой воде. Вверх.
К небу.

…Сойка стояла, широко расставив ноги на перекошенной палубе, заложив руки за спину, и ругалась. Брань вылетала из ее рта, словно испуганные галки из заброшенного амбара. Бесконечной стаей, полной эпитетов, разлетавшихся над рассветной тишиной, путавшихся в изломанных ветвях кряжистых деревьев. Шерон устало прислонилась к мачте и хмурясь слушала, как выпускает пар сойка. Тэо в это время, перегнувшись через фальшборт, смотрел вниз. Затем сказал, обернувшись через плечо:
— Сидим крепко. С этой мели корабль уже не слезет, если только найдется какой-то волшебник.
Лавиани прервалась и ожгла акробата взглядом, способным расплавить даже доспехи таувина:
— Ну ты вроде как нечто среднее между волшебником и жонглером. Не мог бы нам подсобить?
Он спокойно спросил:
— Ты злишься на меня, на них или все же на себя?
Сойка собрала побольше слюны, медленно и с презрением пустила серебристую нитку, упавшую рядом с ее левым ботинком, она не спускала с Тэо глаз, ощущая, как же иногда сложно оставаться спокойной (ну или относительно спокойной) рядом с асторэ, которого частенько хотелось прикончить, даже если он мило улыбался или рассказывал очередную сказочную историю из прошлого.
— А что, рыба полосатая? Я не могу злиться одновременно на всех? Обязательно следует выбрать самого подходящего?
— Проще вообще не тратить время на злость, — примирительно ответил циркач. — Давай лучше подумаем, что делать? Нам придется решить, как выпутаться из этой ситуации.
— Ну что же. — Сойка раскинула руки, словно предлагала присоединиться к беседе морю, вырастающим из него деревьям, тусклому солнечному свету, льющемуся из свинцовых облаков. — Идиот-капитан посадил это корыто на мель, да так, что теперь оно лежит на боку, в трюме полно воды, а мы застряли недалеко от мест, которые люди обходят еще с тех времен, когда не было Скованного. «Недалеко» я использую лишь потому, что не вижу берега и даже не представляю, сколько до него. Что еще?
Лавиани задумчиво постучала себя пальцем по губам, словно размышляя, не забыла ли она что-то важное. Оглядела палубу, своих спутников, стукнула себя по лбу и воскликнула:
— Ах да! Сущая мелочь! Шерон упала за борт и камнем пошла на дно, словно родилась не на Летосе, а в Карифе. И «провалилась» так глубоко, что мы с тобой начали нырять, пытаясь ее найти. И сколько это продолжалось?
— Больше часа, — мрачно произнес акробат.
— Да, девочка! Час мы ныряли, словно безумные, надеясь вытащить хотя бы твое тело. И пока мы были заняты спасением, что же могло случиться? А то, что эти семеро спустили ялик и уплыли! Вместе с ними сбежала и Бланка! Со всеми нашими деньгами! Я бы еще могла сказать: ну и шаутт с ней, но статуэтку она тоже прихватила. Эта штука, доставшаяся нам чуть ли не от самого Вэйрэна, как я понимаю, обладает всякими… возможностями, и наш Фламинго будет опечален.
— Бланка вряд ли сбежала.
— Конечно, — покладисто кивнула Лавиани, гаденько улыбаясь. — Только не Бланка. Она не могла. После того, что мы для нее сделали. Люди не поступают подобным образом и всегда отвечают добром на добро, а еще верностью, признательностью и чем там из этого скудоумного списка пожизненных наивных идиотов?
— Я хорошо успела ее узнать, — возразила Шерон. — Она не тот человек, чтобы бросить нас без причины.
— Без причины, говоришь… Да поди пойми, что придет в голову такой благородной. Но, вполне возможно, ты права. Вполне возможно, что она споткнулась и закатилась под какой-то ящик в трюме. Думаешь, стоит пойти поискать?
— Перестань, — устало попросила Шерон. Ее мутило, и голод, пускай и отступивший, никуда не делся, спал где-то в глубине желудка, точно чуткий пес, ожидавший, когда его позовет хозяин. Она все еще была там, на равнине, ощущая, как саднит горло от крови и дыма. Вспоминая разговор Шестерых и мало что понимая в нем. Видя столько смертей. — Нам надо ее найти.
— Вот тут спорить не буду. — Лавиани произнесла это с мстительным предвкушением. — Очень надо. Я буду рада вернуть заблудшую овечку в нашу пеструю семью. А если обратиться к причине ее стремления покинуть нас, быть может, ей стало отвратительно делить один корабль с Тэо?..
— Я ее ничем не обижал, — не понял акробат.
— Ты ему за все это время не сказала? — хмыкнула сойка. — Не представилось случая?.. Бланка считает, что ты убил ее брата. Иан Эрбет его звали.
Тэо нахмурился, вспоминая ночь, когда все началось. Статуэтку Арилы, залитую кровью Хенрина, темные тени, уничтожающие головорезов, прыжок на соседнюю крышу, искаженное лицо человека, что приказал убить фокусника.
«Помоги мне, артист! Помоги, и я обо всем забуду!»
Короткий вскрик. Удар о землю.
— Значит, Бланка его сестра… — Он опустил веки на мгновение, думая, что любой плохой поступок, совершенный человеком, рано или поздно приводит к последствиям. К расплате. К тому, чтобы взглянуть в глаза пострадавшему от твоих действий. Пускай у него и нет больше глаз. Что же, Тэо придется заплатить так или иначе.
— Ты что, и вправду кого-то угробил? — недоверчиво хмыкнула Лавиани. — Тот веселый наивный парень, что встретился мне на пыльной дороге, не очень-то походил на… кхм. Вид у тебя как у побитой собаки. Ладно, потом будешь думать, как объясняться. Если я вообще тебе от нее хоть что-то оставлю… Вариантов у нас сейчас немного. Можем наладить жизнь здесь, на корабле: удить рыбу, переругиваться друг с другом и превратить его в свой дом. А потом, конечно, сдохнуть. Думаю, очень долго ждать не придется. Либо попытаемся добраться до берега.
— Как мы доберемся до берега? — Указывающая посмотрела на маслянистую гладь. — И главное, где он?
— Там. — Сойка махнула на запад. — Где-то за деревьями и туманом. Я отправлюсь вплавь, посмотрю, что да как.
— Сейчас зима, — напомнила Шерон. Она хмурилась, глядя на низкое, серое, как после дождя в середине осени, небо. — И здесь холодно. Особенно если сравнивать с Карифом. А если берег в лиге от нас? А если ты не найдешь обратную дорогу?
— Я хорошо плаваю и не боюсь холода. Ну подберите какой-нибудь котелок и стучите в него, чтобы я вас услышала. А когда вернусь, станет понятно, что делать дальше. Хотя бы в какую сторону плыть. Разломаем доски, возьмем пустые бочки, соорудим плот и доберемся.
— Мы потеряем на это много времени. Они уйдут очень далеко.
— Что ты предлагаешь?
Шерон ощутила слабость. Желание. Снова голод. И тихий, довольный смешок.
Оставалось непонятным, смеялось ее «я» или то, что желало стать с ней единым целым.
— Верни мне его. — Казалось, губы помимо воли произнесли слова.
Словно кто-то заставил. Подтолкнул. Но Шерон знала, что это ее решение и она осознает и последствия, и свою ответственность за все, что может случиться.
За все, что случится.
— Что ты задумала?
— Дакрас…
— Ну конечно, — прикрыла глаза сойка. — Кто же, как не она. Дакрас.
Молчание.
— Уверена?
Тэо, не понимающий, о чем идет разговор, терпеливо ждал, не задавая лишних вопросов.
— Отдай.
С тяжелым вздохом, словно оказывала невероятное одолжение приговоренному к смерти, сойка полезла в свою котомку, намереваясь извлечь из нее разом помост, плаху, топор и палача с двумя помощниками.
Шерон тем временем закатала левый рукав темно-коричневой рубахи, обнажая тонкое загорелое запястье. Лавиани бросила на него быстрый взгляд и недовольно поджала губы:
— Не особо заметно улучшение. Хотя времени-то прошло уже порядком.
На запястье у девушки красовался круговой алый рубец, столь яркий, что в первый миг его можно было принять за шерстяную нитку, которые по обычаю носили замужние алагорки в западной части этого герцогства. Сразу за рубцом виднелся широкий опоясывающий синяк цвета грозовой тучи, почти черный, жуткий, словно гниющая плоть.
Сойка бросила браслет, та ловко его поймала и защелкнула на запястье, затем несколько раз в задумчивости сжала пальцы в кулак, словно привыкая к руке. Тэо почувствовал, что у него пересохло во рту, так как серые глаза Шерон залило молоко.
Они стали… Белые. Жуткие. Неживые.
— Каждый раз внутренне вздрагиваю, — пожаловалась сойка. — Ты не можешь как-то исправить это?
— Не могу. — Голос у Шерон стал ниже, и появилась хрипотца, которой до этого циркач никогда не слышал.
— Потерплю исключительно ради тебя, рыба полосатая. Что-то еще сделать?
— Нет. Просто не мешайте, пожалуйста. — Указывающая откинула упавшие на лицо волосы, собрала их на затылке, перетянула шнурком, который достала из кармана. — Хотя, если несложно, найдите еду. После всего этого я буду умирать с голоду.
Рот наполнился слюной, и указывающая сглотнула, а после потянулась к мертвым огням, что веками лежали под водой, страшась прихода такой, как она. Она касалась одного за одним, грубо встряхивала, пробуждая, возвращая с той стороны, заставляя быть покорными.
Чужая ненависть за то, что забрали покой, поработили, вернули в давно покинутый мир, страшной болью отозвалась в ее позвонках, и дополнительным крещендо, нарастая, желудок пронзил кинжал лютого голода.
Зрение раздвоилось. Три, десять, двадцать… сто. Она смотрела на вселенную множеством глаз и едва не потеряла сознание от головокружения и полной утраты себя в пространстве. Радуясь, что заранее села на доски накренившейся палубы, разжала правую руку, и игральные кости скатились с ладони, стуча гранями, запрыгали по откосу, но внезапно изменили траекторию, не подчиняясь обычным законам мира, и поползли вверх.
Краем уха Шерон услышала слабый шепот:
— Это ведь другие? Прежние были меньше.
— Потом, — только и сказала Лавиани.
Указывающая сильно щелкнула пальцами левой руки, белой от охватившего ее света. Кубики засияли, сгущая воздух вокруг себя, как и предупреждала Дакрас, но мир вновь стал понятным. Единым. Теперь она могла смотреть как Шерон из Нимада и в то же время легко перемещаться между слугами, переходя к глазам одного или другого.
Браслет пульсировал, тепло грел ее запястье, и девушка чувствовала, что он доволен, точно ласковый кот. Едва ли не урчит, не ластится, благодарит за внимание, оказанное ему. Сила той стороны проходила через указывающую, она могла щедро черпать мощь и не скупилась.
Зеркальная, похожая на темно-зеленое стекло, странно неподвижная вода закипела вокруг корабля. Появилась одна голова, затем другая, и через несколько мгновений все открытое пространство оказалось заполнено непонятными угольно-черными «пеньками». Скалящимися, шипящими, щелкающими редкими зубами и пронзающими живых взглядами пустых глазниц.
— Дери меня шаутты, рыба полосатая! — не сдержавшись, воскликнула Лавиани, подавились вперед, не веря своим глазам. — Да сколько же их тут?! Откуда?!
Она понимала, что Шерон не врала, но до последнего не верила, что где-то на дне лежат мертвые со времен, когда Вэйрэн и Шестеро ходили по земле. По всей логике от них мало что должно было остаться, но магия этой воды плевать хотела на разум.
Они походили на старые сапоги. Черные, расползшиеся, с ярко-рыжими, медными, блестящими в тусклом свете дня волосами. Лавиани слышала о подобном, когда людей из прошлых столетий доставали из торфяных болот. Их плоть чернела, а волосы, наоборот, становились яркими, часто огненными.
Мертвые двигались к ним со всех сторон, по отмели, вырастая из воды зловещими угольными силуэтами, а вода за ними колыхалась, извещая о тех, что брели в глубине, по дну.
Лавиани наблюдала за их приближением с мрачным недовольством, вытащив фальчион из потертых ножен. Она взвесила его в руке, оценивающе изучая возможных противников, думая, что делать, если Шерон упустит контроль над этим ужасным валом, и тут до нее дошло:
— Ты хочешь, чтобы они сдвинули корабль, рыба полосатая!
Уголок рта сосредоточенной Шерон тронул отблеск улыбки:
— Не только. Сбросьте якорную цепь.
— Они могут ее и порвать. Силищи-то у них небось немало.
— И канаты.
Сойка мотнула головой в сторону Тэо, и тот побежал вдоль борта, откидывая парусину, извлекая толстые канаты, аккуратно сложенные, подготовленные сбежавшими контрабандистами. Узлы он вязал всю жизнь, не такие, как делали моряки, но очень крепкие, ибо от их надежности зависела его жизнь, когда приходилось плясать в небе на радость публике.
Лавиани бросилась в трюм, приволокла еще несколько мотков тяжелой веревки, рыча от тяжести на спине.
Когда все было готово, перегнулась через борт, глядя на лес рук, тянущихся к ним, на страшные, искаженные смертью, временем, соленой водой лица, на целое море темной плоти.
Даже ей стало не по себе от близкого соседства. Одно дело несколько или десяток, но благодаря браслету девчонке удалось собрать здесь сотни… Три? Четыре? И вода продолжала волноваться, выплевывая из своего нутра все новых и новых мертвецов.
— Когда она этому научилась? — В шепоте Тэо слышалось потрясение.
Шерон плавно взмахнула рукой, точно кукловод, потянувший за невидимые страшные нити.
И мертвые взялись за цепь, канаты, веревки. Вцепились пальцами в борта. Надавили ладонями на корму. Подсунули руки под киль, подставляя под него спины и плечи.
Вновь взмах рукой. Они навалились единым существом. Толкали, поднимали и прилагали усилия там, где не справился бы ни один живой.
Сперва ничего не происходило, затем под ногами слабо дрогнуло. Крен под жуткий скрежет начал исправляться, багал слабым рывком дернулся.
Раз. Другой. Третий.
А затем неотвратимо, как валун, покатившийся с горки, скребя днищем по дну, он пополз вперед.
За деревья. В туман. К невидимому берегу.
По приказу тзамас.

Глава шестая
МЕНЕСТРЕЛЬ

Ах, сестра! Как она пела! Ты бы слышала — как пела лютня! Я не смогла сдержать слез. Я не могла не смеяться. Я грустила и радовалась. Мое сердце было полно печали и билось от проснувшейся надежды. Каждая песня рождала во мне столько чувств, что я… до сих пор я потрясена и не могу выровнять дыхание. Видишь, как дрожат буквы? Никогда бы не подумала, что столь суровый солдат, в латах, от которых после сражения пахло гарью, кровью и прахом, взяв лютню, так преобразится. Ты должна это услышать! Должна!
Письмо сестры к сестре, посвященное Легендарному Менестрелю

Рассвет был лишь бледным подобием себя. Бесплотным призраком. Умирающим отражением света в морозном воздухе. Он пробудился болезненным стариком, мучимым съедающей его лихорадкой, надсадным кашлем и свистом в легких.
Слабая, едва уловимая глазом бледно-желтая полоса над самой линией горизонта почти мгновенно потускнела, и мир стал серым: бесконечная снежная равнина, далекие отроги гор, плоское небо, деревья, растянувшиеся вдоль замерзшей реки, село с десятком низких бедных домишек и погост, запорошенный и совершенно неприветливый. Такой, каким только может быть кладбище после двух дней пурги.
Эйрисл потер рукавицей русую щетину на подбородке и повернулся к Тиону:
— Хреновые времена, старина.
Тот промолчал. Что уж тут говорить после холодной ночевки прямо на снегу, под яростно мерцающими звездами, когда не спишь, а дремлешь и хочется сесть прямо в костер, чтобы хоть немного согреться.
Нечего говорить. Эйрисл понимал, что друг пребывает в мрачном настроении уже пару дней, и ранняя побудка ничуть не улучшила положение дел.
Услышав шаги, они вместе посмотрели на подошедшего широкоплечего человека в тяжелом меховом плаще.
— Люди готовы, лейтенант, — сказал первый десятник, Говерт, по глаза заросший бородой мышиного цвета.
— Лось? — Он знал ответ.
— Пока нет вестей.
Эйрисл нахмурился, покосился на Тиона, словно тот его осуждал. Затем перевел взгляд на село. Над крышами — ни дымка. Будто все вымерло. Вполне возможно, что так и было. Месяцы на северных границах Фихшейза наступили суровые.
— Пусть Роган со своими зайдет со стороны огородов. Выступаем.
Эйрисл стянул рукавицы, оставшись в шерстяных перчатках, запрыгнул в высокое седло, и Тион, все еще недовольный тем, как начался день, фыркнул и попытался укусить коня Говерта. Тридцать шесть человек легкой кавалерии Четвертой роты из пограничного Третьего полка фихшейзской армии медленно выехали из леса, пустив жеребцов шагом.
Выглядели они совсем не как армия. Далеки от блеска столичных полков Велата с их прекрасными породистыми скакунами, дорогой упряжью, блестящими латами, яркими плюмажами, парадными мундирами и оружием, украшенным таким количеством золота, что поднять его можно лишь с большим трудом.
Никаких знаков различия, кроме шерстяных армейских плащей серого цвета, потемневших, грязных и потрепанных. Воины не носили тяжелых доспехов, лишь некоторые надевали под меховые куртки кольчуги, а шлемам предпочитали лохматые шапки. Куда теплее и удобнее. Каждый был одет во что горазд, скорее напоминая иррегулярный отряд, чем тех, кто служит его светлости под присягой и на постоянном жалованье. Весь третий полк славился небрежным отношением к своему внешнему виду, впрочем, известен он был и делами иного рода. Стойкостью на Гнилом поле, во время весенней кампании против Ириасты в Сорокалетней войне, а также подавлением крестьянского бунта у Трехногого перевала в провинциях побережья.
Вооружение примерно такое же. Каждый сам выбирал, что ему удобнее. Меч, секира, короткое копье с широким наконечником, легкая пика. Но у всех были луки. Хороших стрелков в отряде Эйрисла имелось достаточно, и они не раз и не два выигрывали состязания между ротами Третьего полка.
Алагория, может, и славилась тяжелой конницей, но зато в Фихшейзе были лучшие конные лучники. И даже карифцы это признавали.
Кони Четвертой, как и их хозяева, не отличались особой статью. В основном это были звери варенской породы, мышастого цвета со светлыми гривами и хвостами. Лохматые, крепкие и очень выносливые. Пускай не такие стремительные, как лошади гонцов, не говоря уже о тех, что за сотни марок покупали себе благородные, дабы состязаться в скачках на древнем ипподроме Велата, но зато способные много часов, не снижая скорости, везти на себе и всадника и внушительный груз, если это требовалось. Они отличались неприхотливостью, могли питаться подножным кормом, двигаться по бездорожью, горным тропам и снегу. И когда тяжелой кавалерии требовался отдых, эти лохматые коньки вполне себе ровно продолжали путь дальше.
Лейтенант еще раз изучил мертвое село, цеплявшееся плетнями, амбарами и курятниками за серое одеяло рассвета. Неприветливое зрелище. Никакого намека, что в домах теплится хоть какая-то жизнь.
Эйрисл кивнул, и, подчиняясь его молчаливому приказу, отряд начал действовать. Десятка Рогана сразу же взяла рысью к реке и плетням, блокируя этот путь отступления. Пять солдат Смолистого — к кладбищу, возле которого проходила заметенная за ночь дорога, рассредоточиваясь. Оставшиеся вступили в маленькое поселение. Несколько человек покинули седла, быстро проверяя дома, постройки, заглядывая в колодцы, погреба и на чердаки.
Это заняло не так много времени, просветлело лишь едва-едва, когда вернулся рыжий Алет, оттянул шерстяной шарф, закрывавший лицо:
— Везде пусто, командир. Ни людей, ни собак, ни скотины. Следы замело, так что не могу сказать точно, но по меньшей мере дня два здесь никого. Дома промерзли, печи остыли. Однако это не нападение. Крови нет, двери целы, внутри ничего не перевернуто и не разбито. Жители забрали самое ценное и ушли от греха подальше.
— В Балк, полагаю, как и многие другие, — нахмурился Говерт. — Пятая деревня за неделю опустела. Люди бегут от того, что идет из Горного герцогства. А ведь их даже война не пугала.
Эйрисл покрутил шеей, чувствуя, что свитер из грубой шерсти скребет кожу. Его не покидало неприятное чувство. Слабая боль в области висков, а еще холодок, словно онемение, прямо под языком.
— Здесь Приграничный пояс, и живущие ко многому привыкли, в том числе и к войнам. Но вот к слухам, что идут вместе с беженцами, привыкнуть оченьтяжело. Крестьяне напуганы.
Говерт буркнул:
— Никто не знает, где правда, а где вымысел. Мы не встречали этих созданий, командир. Хотя все о них только и говорят.
— И радуйся тому, что не встречали. Шауттов никто из нас тоже не видел, но ты же не станешь сомневаться, что они существуют?
— Шаутты это одно. А вот странные черные создания с горящими синим светом глазами, пожирающие плоть и уничтожающие всех, кто не может защититься? Плюющиеся магией? Захватившие несколько крепостей и замков в соседнем герцогстве? Скалзь, наполненный ими? А также другие города Горного герцогства? — Говерт нахмурился. — Все может быть, лейтенант.
Тион всхрапнул и едва ли не заплясал на месте, так что Эйрислу пришлось натянуть поводья.
— Да что с тобой сегодня такое?
— Кони нервничают с вечера. — Рыжий Алет сделал жест, призывая Шестерых на защиту. — Жаль, у нас нет собак. Они чуют зло.
Эйрисл вновь покосился на снежное поле, начинавшееся сразу за пустыми курятниками. Чувство боли усилилось. Отвел взгляд. Стало легче. Снова посмотрел, и слюна во рту внезапно стала кислой.
— Одолжи-ка мне свою пику, солдат.
Он взял протянутое ему оружие правой рукой, держа за середину древка, чуть наклонив узкий шилообразный наконечник вниз, и пустил Тиона шагом в сторону поля.
Десятка Говерта, пускай и не понимая, что задумал командир, не стояла сбившись в кучу. Рассредоточились вдоль границы поля и, оставаясь в седлах, взялись за луки, внимательно следя за происходящим. Причем трое из них заставили коней отойти чуть назад и повернулись в сторону опустевших домов, на случай если разведчики что-то пропустили.
Снега намело много, по лошадиные пястья, Тион шел неохотно и осторожно, громко нюхая воздух и напрягая уши. Эйрисл ткнул кавалерийской пикой вниз, почувствовал, как наконечник врезался в промерзлую землю. Несколько ярдов, и он опять проделал то же самое движение. С тем же результатом.
Теперь во рту словно лимон раздавили. И в этот момент Тион резко встал и больше не пожелал сделать ни шагу.
— Ладно, — нахмурился командир Четвертой роты. — Тогда поступим…
Он не успел сказать, так как под конем разлилось бледно-голубое свечение. Оно запульсировало в такт ударов сердца. Раз. Другой. Третий.
Крик сержанта, предупреждающий об опасности, прозвучал в миг, когда синий свет под снегом полыхнул и что-то черное поднялось из-под него.
Тион встал на дыбы, ударил выбиравшееся из снежной «берлоги» существо передними ногами. Затем рухнул на него всем весом, зло заржал, крутанулся вокруг своей оси, сильно вбивая копыта в поверженного противника, а потом прыгнул, словно заяц, в сторону, так, что Эйрисл, несмотря на все навыки опытного наездника, едва удержался в седле.
Конь пошел боком, тараща глаза, скалясь, хрипя. Лейтенант с силой ткнул пикой в человекоподобное создание, которое вставало на ноги, не чувствуя страшных ран, оставленных на нем жеребцом. Наконечник с трудом вошел вплоть, а затем древко сломалось.
Все вокруг полыхнуло синим, и на солдата надвинулись тени…

Кто-то кричал. Все время то же. На одной ноте.
— Мои глаза! Мои глаза! Мои глаза!
Эйрисл попробовал вздохнуть, но ощутил боль в ребрах и решил, что Тион рухнул на него, переломав все кости.
— Мои глаза-а!!. — Крик перешел в вой.
Он поднял веки, но с ужасом понял, что ослеп и вместо глаз у него лишь дробленое стекло, которое с каждой секундой все сильнее впивается ему в мозг. Хотел закричать, но вместо этого издал хрип, схватился пальцами за что-то липкое, ощутимое даже через перчатку, затем удар выбил из его легких весь воздух, и вновь пришли тени…
Среди тусклого снега поднималось яркое солнце. Его злой белый свет обжигал даже сквозь теплую одежду, оставлял на открытой коже раны, которые сразу же начинали кровоточить и дымиться, но боли, что удивительно, не было. Свет не разгонял тени, наоборот, сгущал их, делал резче и материальнее.
Они двигались вопреки всем законам. Ползли по снегу, и совершенно непонятно, кто их отбрасывал. У теней не нашлось хозяина, они сами по себе были чем-то, Эйрисл чувствовал это сердцем и стоял, забыв дышать.
Он смотрел, как они неспешно перемещаются. Искажаются, меняются, принимают различные формы и размеры. Он следил за ними неотрывно и завороженно, словно за ядовитыми змеями, которые с каждой секундой подбирались к нему все ближе и ближе, сужая круги.
Солнце стало ослепительным, выжигая глаза, и Эйрисл зажмурился, а когда открыл их снова, то тени уже слились в одну огромную, лежавшую на снегу фигуру, медленно колеблющуюся, дышащую, как гигантское морское животное, поднявшееся из глубин.
Нет. Не животное.
Чудовище.
Лейтенант понял, что стоит в самом центре воронки, водоворота, сотканного из густого мрака, питавшегося солнечным светом жадно, словно оголодавшая пиявка. В следующий миг в центре воронки открылся сотканный из ртути огромный глаз, моргнул, уставясь на Эйрисла, читая его память, заглядывая прямо в душу, видя все его тайны, мечты, желания и страхи.
Водоворот пришел в движение, тени сложились в новую фигуру, в острые клинья, в зубы хищника, и воронка превратилась в распахнутую пасть. Туда провалился снег, деревья, земля и человек.
Одна из осин, корнями впившись в почву на самом краю пропасти, накренилась, легла почти горизонтально, но удержалась, позволив ему обеими руками вцепиться в спасительные ветки.
Эйрисл висел над бездной, в сердце которой бушевало ледяное синее пламя, и тени вокруг него плясали и корчились, словно дикари из джунглей Черной земли. Дыра дышала влажным смрадом, выла глотками миллионов тех, кто ушел на ту сторону.
Звала его. Ждала. И собиралась пожрать.
Он держался что есть сил и понимал: это ненадолго. Ветки рано или поздно сломаются, или же пальцы ослабнут, и та сторона примет его, сотрет, уничтожит из памяти мира.
Она хотел его. Жаждала. Тянулась тенями и выла, чтобы он перестал сопротивляться, сдался и принял уготованную судьбу.
Командир Четвертой роты не желал этого, а потому боролся.
Боль в висках стала жуткой, язык корчился от вкуса лимона, мир потускнел, распался на нити.
На фоне ослепительного металлического солнечного диска появился темный силуэт. Он наклонился, и Эйрисл разглядел женщину. Молодая и красивая, но с седыми волосами и ужасными глазами. Белыми, как у мертвой рыбы.
Весь вид незнакомки говорил, что она не уверена, не ошиблась ли, оказавшись здесь.
Через секунду девушка протянула к нему левую руку, на запястье которой был застегнут черный браслет.
— Ну же! У тебя не такой уж и большой выбор! — Она заметила его колебание.
И Эйрисл ухватился за узкое запястье, все еще не веря, что ей удастся справиться с его весом, вытащить назад, на поверхность.
Девушка резко выпрямилась, выволакивая лейтенанта, и солнце погасло…

— Мои глаза!..
Эйрисл тряхнул головой.
Никакого солнца, все тот же тусклый серый рассвет начинавшегося дня, а вокруг кипел бой. Высокая человекоподобная фигура, странная и кособокая, в черной броне, больше похожей на обожженные глиняные черепки, выбиралась из снега на дорогу, а всадники, рассыпавшись по полю, поражали ее стрелами.
Кажется, с того момента, что он ударил пикой эту тварь, прошло всего несколько мгновений. Тион не сбросил его из седла, сделал все, как учили, разорвал дистанцию, спасая и себя и наездника.
— Мои глаза-а!!
Алет валялся на земле, зажимая лицо руками, и из-под его пальцев текла кровь. От жеребца солдата остались лишь куски плоти, перемешанные с костями и сбруей. Прежде чем Эйрисл хотя бы смог представить, что случилось, черное существо чуть подалось вперед и издало низкий, горловой, рыгающий звук.
Во всяком случае, это выглядело и звучало именно так.
От невидимой волны, понесшейся к солдатам, разлетелась снежная пыль, рухнул плетень, несколько осин рассыпались острыми щепками.
— В стороны! — напрягая горло, заорал Эйрисл.
Всадники бросились врассыпную, нахлестывая коней, и «выстрел» ударил в крестьянский дом, ломая бревна, словно те были сухим хворостом.
— Говерт! Бейте!
Лейтенант заметил, что тварь, раненная пикой, двигается неуклюже и замедленно. Она попыталась снова «плюнуть», но со всех сторон летели стрелы. Отскакивали от темной брони, попадали в щели между сочленениями, заставляя гадину дергаться, не давая ей возможности сосредоточиться.
Десятка Рогана скакала со стороны реки, по высокому снегу, собираясь атаковать врага, волочащего в расслабленной руке массивный меч грубой ковки. Такой тяжелый, что им можно было перерубить не только человека, но и быка.
Эйрисл выхватил кривой кавалерийский клинок из ножен, притороченных к седлу, и направил Тиона вперед. Тот, по счастью, не стал упрямиться, взял резво, раскидывая копытами снег, а после сделал совсем не то, на что рассчитывал его хозяин.
Вместо того чтобы изменить направление в последний момент, давая всаднику возможность рубануть мечом, проносясь мимо, ударил неизвестное создание с разгона, грудью, как настоящий рыцарский конь, опрокинул, подмял под себя, прошелся копытами, крутясь на теле, раскидывая пену из пасти и пребывая в лютой ярости, словно разозлившийся пес.
Не самое характерное поведение для жеребца легкой кавалерии, пускай и прекрасно обученного.
Эйрисл краем глаза увидел подлетающих всадников, ударом пяток и поводьями заставил Тиона уйти в сторону как раз в тот момент, когда Роган метнул дротик. Остальные, следовавшие за десятником, сделали то же самое, почти все попали, и создание, уже порядком покалеченное, плюнуло магией в небо, а убийственная волна ударила куда-то в облака.
Всадники закружили карусель по вытоптанному полю, взявшись за луки, а противник, теперь больше похожий на ежа, остался лежать и лишь корчился, дергая ногами в конвульсиях, словно кузнечик…

Тело выволокли на свободное пространство, к колодцу, и солдаты в молчании обступили его. Эйрисл изучал жуткую тварь вместе со всеми.
— Вне всякого сомнения, это человек, — наконец произнес он.
— Как скажете, командир. — Говерта его слова не убедили. — Но уж больно странный.
Странный — не то слово. Будто бы некто поиздевался над несчастным, превратив в гротескное подобие. Руки и ноги длинные, словно их тянули на дыбе и дергали, как и шею. Лицо плоское, вместо рта — узкая щель, а зубы не помещаются в нем и потому торчат во все стороны. Уши почти исчезли, нос провалился, синие глаза едва угадываются под надбровными дугами. То, что Эйрисл сперва принял за темную броню, оказалось черной ороговевшей кожей, отстающей от тела неровными складками.
— Ну по крайней мере, из него течет что-то похожее на кровь, и его можно убить, если постараться. — Лейтенант выпрямился.
— Наверное, это тот. Другой. О каких говорят беженцы, — произнес невысокий темноволосый Роган. Шапка с лисьим хвостом на его кудрявой голове была похожа на ярко-рыжее птичье гнездо. — Твари Скалзя, что пришли благодаря отступникам. И у них магия. Мы все это видели. Понятно, почему люди покидают Горное герцогство. Несчастные ублюдки. В этом они могут винить только себя.
— Не говори ерунды! — осадил его старший сержант. — Знаешь же, что у соседей полно тех, кто не принял веру Вэйрэна и не пошел за этой Рукавичкой. Простые люди, такие же как мы с тобой, и они не должны расплачиваться за глупые решения их герцога.
— У тебя уже седина в бороде, — невесело усмехнулся Смолистый, и его обожженное лицо, все в старых шрамах, исказилось, словно от боли. — А веришь в такие сказки, сержант. За чьи же решения расплачиваться, как не герцога?
— Поумничай тут у меня, — буркнул заместитель Эйрисла, но без злобы, скорее для порядка. — Не далековато он забрался от Скалзя? И почему сидел под снегом?
— Поди пойми, что в голове у таких тварей. Он убил четверых наших. И трое покалечены так, что не смогут сидеть в седле.
Все посмотрели на лейтенанта, ожидая его решения.
— Собираемся. Роган. Оставь несколько человек с ранеными, мы пришлем для них телегу из Балка через пару дней. Займите дом, посмотрите подходы, возьмите все, что вам будет нужно. Корм коням в первую очередь. Тело твари заберем с собой в расположение полка, заверните его во что-нибудь и на заводных. Но сперва похороним Алета и остальных.
Предстоял тяжелый день.

Тракт, ведущий к Балку, был забит беженцами, как и несколько дней назад. Они шли непрерывным темным потоком. Унылым, уставшим, выбивающимся из сил, испуганным, отчаявшимся и обреченным.
Тысячи ползли вереницей от Шипастого перевала. Сперва среди ослепительного снега по узкому горному серпантину, затем через тесные долины, в которых на костры был вырублен весь еловый лес, потом по предгорьям и, наконец, по бесконечной равнине, скованной стужей и иссеченной злыми метелями.
Равнине, которая брала щедрую плату с тех, кто ступил на нее. Товарами, скарбом, животными. Чем дольше шли люди, тем больше они теряли. Выбрасывали вещи, чтобы облегчить свою ношу. Часто коровы, овцы и лошади падали и больше уже не вставали из-за усталости и отсутствия корма. Тогда их пускали на мясо, а возы да телеги оставляли или сталкивали в канавы и овраги, чтобы освободить тракт.
Но позже равнину уже не устраивали те жертвы, что оставляли для нее, и она требовала новых. Ослабленные долгими переходами, холодом и скудной едой оставались в неглубоких могилах или просто засыпанные снегом, вдоль обочин, на полях и полянах.
Первыми умирали старики. Теряли силы, отставали и исчезали позади, если рядом с ними не было никого из семьи. В противном случае они умирали чуть позже. Затем, за стариками, уходили и другие. Молодые, здоровые, но обессилевшие.
Эйрисл за десять дней в патруле успел насмотреться на темные застывшие тела, припорошенные снегом. Они лежали на протяжении всего пути колонны беженцев.
Люди шли к Балку, а после дальше, на юг, к более крупным городам, надеясь найти работу, жилье и новую жизнь. Им не препятствовали, хотя все эти чужаки из-за перевала лишь пару месяцев назад считались врагами. Ведь это жители Горного герцогства. Те, с кем шла война. И до последнего времени война эта проходила не в пользу Фихшейза, сейчас вынужденного принимать бывших противников, строить для них временные лагеря и обеспечивать едой, топливом, одеждой, палатками.
Не все из живущих в Фихшейзе были довольны подобным гостеприимством к недавним врагам. В отряде Эйрисла в том числе, несколько солдат роптали, но полк получил приказ из Велата, говорят, от самого герцога. Поэтому Четвертая рота, как и другие, носилась по всей Предгорной области, проверяя деревни, обеспечивая порядок на перекрестках и во временных лагерях, вылавливая мародеров и бандитов. Помогая тем немногим, кому могли помочь.
Фихшейз готовился принять новую кровь и после повернуть ее против того, от кого она пыталась спастись.
От сторонников Вэйрэна во всех их обличьях. Ибо много оказалось среди соседей не принявших новую веру, даже из страха перед шауттами. И когда начались погромы и предавшие Шестерых стали уничтожать антагонистов, приходилось или сражаться, или бежать в соседние герцогства. Не только в Фихшейз. Но еще и в Варен, и в Ириасту, и в Дарию.
Раньше из-за гор тянулся тоненький ручеек отчаявшихся людей, но после событий в Скалзе он превратился в безумный поток тысяч голодных ртов, оставивших родные земли.
Слухи о том, что случилось в Горном герцогстве, росли и множились, менялись ежедневно, обрастали подробностями да небылицами. В них тяжело было разобраться и вообще понять, где правда, а где вымысел. Но верно было лишь одно — где-то среди всех этих страшных сказок о появлениях чудовищ ночи, о синих огнях, умирающих людях, магии, спавшей тысячи лет, и гибели герцога да Монтага скрывалась истина. И она оказалась достаточно суровой, чтобы испугать слишком многих. Иначе бы они не ушли из обжитых мест, где поколениями жили их предки.
Колонна беженцев замедляла продвижение поредевшего отряда, приходилось сдерживать коней на тракте, ждать, когда люди отойдут в сторону и то и дело объезжать возы и телеги, полные скарба. Солдат, хоть как-то следящих за порядком, было мало, в основном тройки с нашивками восьмого полка на плащах, и им приходилось выбиваться из сил, надрывать глотки, чтобы обуздать эту едва ползущую, умирающую, все время теряющую надежду стихию.
Роте удалось проехать по тракту с четверть лиги, пока возле маленького села, среди заторов, ругани, криков, разожженных костров и растущих точно грибы палаток, шатров и фургонов, не показался временный лагерь. Пахло жареным мясом, навозом, кузницей, лошадьми, людьми, а еще холодом и неуловимо — смертью.
Говерт с тройкой отправился вперед, вернувшись довольно быстро, сказал:
— Лось был здесь еще до рассвета, командир.
Эйрисл мрачно кивнул и позволил отряду недолгий отдых. Настроение у лейтенанта оставалось совершенно не радужным. Он не любил терять людей, старался беречь их и за все время, пока руководил ротой, недосчитался восьмерых. А сегодня на ту сторону отправились сразу четверо опытных, давно служивших с ним солдат. Погибших бесславно. Не в честном бою с привычным врагом.
Их гибель — его просчет. Он командир и ответственен за весь отряд, любая ошибка, недомыслие и недосмотр заканчиваются ненужными жертвами.
Перед глазами вновь встало синее сияние, воронка, женщина с белыми, как у рыбы, глазами. Странный морок, что длился всего лишь несколько мгновений, но показался ему долгим и тягучим, словно затяжная болезнь.
Он до сих пор чувствовал во рту кислый привкус, от которого нельзя было избавиться на протяжении всего дня пути.

Они покинули временный лагерь, свернули с тракта на проселочную дорогу, не чищенную, в снегу, добравшись до Первой Сторожки — села на границе большого елового леса. Здесь их облаяли собаки, и местный староста подтвердил, что видел десятку Лося, ушедшую в лес.
— Я их отправил, — сказал он и, словно бы чувствуя свою вину, пожаловался: — Пришлые разбойничать стали. Соседа убили, когда он по дрова пошел. А потом пытались напасть, но псов мы не зря хорошо кормим. Одного задрали, остальные в лес отступили.
— Местные? — спросил Эйрисл.
— Как же. Не наши. Из этих. Гостей дорогих. Но не солдатня. Засели в Старых Столбах лесника, это за Второй Сторожкой, в чаще, возле вырубок. Лестницу убрали, хрен к ним залезешь. Мы попытались было сами, да у них арбалеты.
— И поэтому ты не нашел ничего лучше, как попросить всадников лазать по зимнему лесу, вместо того чтобы отправиться к егерям?
— Так вы это… того. Тоже солдаты. Какая мне разница, кого из вас просить душегубов вывести? Деревня герцогу налог платит, так что будьте любезны защищать. Да и чего вы тревожитесь? Вона они.
Действительно, из тихого зимнего леса выезжали всадники. Говерт шевелил губами, пересчитывая солдат. Эйрисл сделал то же самое и удовлетворенно кивнул, видя, что их десять. Столько же, сколько уезжало глубокой ночью.
Лось, самый молодой из четырех десятников роты, с заветренным открытым лицом и щеками, испачканными сажей, произнес:
— Лейтенант, как вы и приказали, мы проверили села Еловых Опушек. Третья Сторожка пуста, Осины пусты, Каменная Глотка тоже. Беличьи Поляны сожжены больше недели назад, и соседние лесные поселки не знают, что там случилось.
— Не знают?
— Нет. Мол, ночью был пожар, видели зарево над деревьями, а утром, когда собрались и пришли, там уже одно пепелище.
— А люди?
Десятник нахмурился:
— Все двенадцать человек, что там проживали, мертвы.
— Мертвы, — подтвердил староста. — Перебили всех стрелами какие-то мерзавцы.
— Продолжай.
— Вторая Сторожка цела, как и Мухоморы, и Четвертая Сторожка тоже. Их никто не беспокоил, а потом мы пришли сюда, уже хотели возвращаться на условленное место встречи, но господин староста рассказал о банде, и пришлось подзадержаться.
Лось махнул рукой, и солдат бесцеремонно сбросил перекинутых через спину заводного коня связанных людей. Они грянулись в снег, один, несмотря на то что у него во рту был кляп, громко вскрикнул. Эйрисл не проявил никаких эмоций, лишь обратился за разъяснениями к подчиненному.
— Мародеры. Решили жить за счет селян.
— Как ты их выкурил из Старых Столбов?
Старыми Столбами называлась пара хижин, построенных лесниками на стволах могучих елей в двух десятках ярдов над землей. Зимой они пустовали, вот их и облюбовали лихие люди. Эйрисл помнил, что залезть наверх, особенно если этого не желают те, кто там сидит, без лестниц, под стрелами, довольно сложно.
— Поджег их к шауттам, — усмехнулся Лось.
Староста неодобрительно охнул, но десятник и бровью не повел:
— Или ты, уважаемый, думал, что я буду цеплять веревку с крюком да пускать своих людей под арбалеты? Я, конечно, командир, все честь по чести сделал. Представился им по форме, предложил сдаться, а когда они стали стрелять, мы их и подпалили. Посыпались как спелые яблоки, когда занялось. О высоте забыли, прыгали прямо с площадки, словно им шерсть подожгли.
— Ну так оно и было. — Смолистый, который с огнем не дружил по причинам, видимым у него на лице, говорил ровно, но в глазах его застыло выражение одобрения. Он был не прочь, когда поджигали не его, а бандитов. — Всего двое? А где остальные?
— Поломались. — Снова усмешка. — Эти поумнее оказались, перепрыгнули на соседние деревья.
— Отдайте их нам, — предложил староста. — За убитых людей пусть ответят.
Эйрисл неодобрительно поджал губы, и его ярко-голубые глаза похолодели:
— Моя рота поймала преступников, но это не значит, что мы выдадим их вам для мести. Ты на территории герцогства Фихшейз, уважаемый староста, а законов не знаешь.
Тот стушевался и пробормотал:
— Да я не со зла. Вам хотел помочь, господин лейтенант. Дорога до Балка долгая, тащить их через равнину — это лошадок нагружать. В Балке душегубам и место понадобится в тюрьме, и харчи, и внимание судьи. Накладно. Знаете же, как оно в городах-то ваших. — «Города» прозвучали с глубочайшим пренебрежением сельского жителя. — Проволока за проволокой. Одно слово — уважаемая герцогская власть. Стоят ли такие мрази столько внимания, а?
По лицам «мразей» было видно, что они всем сердцем не желают оставаться в деревушке, которую недавно держали в страхе.
— Никто не будет беспокоить судью, любезный. Разве ты не слышал, что сказал мой десятник? Они отказались подчиниться солдатам его светлости, стреляли в них, покушаясь на жизнь людей, находящихся на службе герцога.
— О как. — Староста не очень понимал, к чему клонит лейтенант.
— Война с Горным герцогством официально не закончена, наша провинция живет по военным законам. А они гласят, что мародеры, разбойники, докучающие местному населению, и те, кто покушается на солдат герцога, подлежат суду на местах, которые могут проводить офицеры, — сурово сказал сержант, чуть скосив глаза на командира.
Тот едва кивнул. Ему не нравилось все происходящее, но Эйрисл понимал, что некоторые вещи стоит делать вне зависимости от того, насколько они тебе неприятны.
— Найди веревки и подходящее дерево…

В Балк они возвращались кружным путем, мимо Угольного Веретена, где снег на равнине покрывала черная пыль из-за выбросов, которыми дышала земля. Рваные круглые дыры, так похожие на норы каких-то зверей или гигантских червей, нет-нет да выплевывали из своего нутра темные фонтанчики угольной пыли.
Когда случился Катаклизм и земля раскололась, перед глазами местных жителей открылся провал в пять сотен ярдов, отвесные стены которого оказались сплошь из угля. Его здесь было так много, что следующие три сотни лет он добывался и продавался, в том числе и в соседние страны, насыщая сундуки его светлости золотом. А затем все закончилось точно так же, как и началось.
Огромный карьер, целый каньон, расширившийся за годы до колоссальных размеров, на картах похожий на веретено, внезапно устало вздохнул, земля пришла в движение, и угольная пасть схлопнулась, перемолов челюстями тысячи тех, кто отслаивал угольные пласты, собирал их, учитывал, складывал, поднимал наверх, продавал и приезжал покупать.
Никакой угленосной жилы больше не существовало. Город, богатевший на угле, постепенно пришел в упадок, оказался заброшен, а потом и вовсе забыт.
Периодически, обычно зимой или ранней весной, на месте древней выработки открывались дыры, выбрасывающие в небо черную пыль. Тогда местные говорили, что мертвецы, лежащие здесь, мертвецы, чьи имена давно забыты, дышат и ждут живых. Тех, кто поможет им выбраться, снять с их костей тяжелый вес жестокой земли. Тех, кто подарит им посмертие и покой в настоящих могилах.
Благодаря слухам, легендам и сказаниям место обросло дурной славой, и его сторонились.
Четвертая рота выбрала этот путь, потому что с него открывалась прямая дорога на юго-запад, через равнины, в Балк, в обход забитого народом тракта. Так они выигрывали почти сутки.
Десятка Лося двигалась в авангарде, в прямой видимости, ярдах в трехстах от основного отряда. Лейтенант хмуро смотрел по сторонам, помня об утренней схватке, когда под снегом пряталось странное создание, которое он незнамо как почувствовал. Вопросов после боя оставалось множество.
Что оно делало в маленьком селе? Кого ждало? Или от кого пряталось? Что вообще это такое? На чьей оно стороне? Может ли Рукавичка и новый правитель Горного герцогства ими/им управлять? Что будет, если подобных тварей соберется сотня и они ударят по армии магией?
Люди его тоже были суровы и сосредоточенны. Сегодня они потеряли своих товарищей и увидели собственными глазами мрачное волшебство, силу, которая способна убивать, точно стрелы или копья.
Где-то под черепом скопилась тупая боль, тут же просыпавшаяся, стоило лишь резко повернуть голову. А еще он не смог поесть с самого утра, и в желудке дремала неприятная резь, словно Эйрисл проглотил бритву и теперь она рассекала нутро, пробегая из-под грудины куда-то вверх, щекоткой холодя горло. А от этого во рту не исчезал, а лишь нарастал кислый привкус.
Тион, ощущая скрытое беспокойство всадника, то и дело проверял, все ли с ним в порядке — несколько раз скашивал глаз, фыркал и, лишь получая легкие шлепки по шее, успокаивался.
Впереди, сразу за холмами, бывшими забытым городом, равнина имела четкую границу, отмечавшую место, где заканчивалось Угольное Веретено: черно-серый язык грязного снега сменялся девственной белизной.
Так что фигурку, бредущую через поле, они увидели сразу.
Летом здесь можно было встретить людей. Пастухов коз, местных, ходящих в лес на промысел, охоту, или бортников, вывозящих на телегах улья в луга. Но зимой эта дорога редко кого привлекала — никакого жилья до Балка, а пешему, без выносливого коня, привыкшего ходить по снегу и бездорожью, такое путешествие опасно. Холод, ветер, волки.
Незнакомец, как видно, обладал большой долей смелости или же глупостью, раз решился на подобный путь в одиночестве. Да еще и шел он не от тракта, торным путем мимо сел, а напрямик, через Веретено, то ли не страшась местных легенд, то ли не ведая о них. Именно поэтому разведчики Лося не встретили его следов на протяжении всего пути от последней деревушки.
Конечно же путник услышал приближение четырех десятков конных. Пространство было пустым, продуваемым ветром, так что даже если бы он захотел сбежать и спрятаться под прикрытием деревьев (что вполне разумно, когда на тебя скачет орава неизвестных), у него не имелось никаких шансов. Так что он просто остановился, ожидая, когда они приблизятся.
Люди Лося взяли правее, Смолистый же повел свою неполную десятку по дуге, все же отрезая возможный путь к бегству в сторону холмов. Еще вчера они бы не стали так осторожничать, но после утреннего боя ожидали любого подвоха.
Эйрисл с трудом скрыл удивление, когда подъехал поближе. Путник оказался старухой. Необычайно высокой. Самой высокой из всех виденных им женщин. Если бы он встал рядом с незнакомкой, то едва достал бы ей до плеча.
На ней был длинный, до колен, полушубок из собачьего меха. Черно-рыжего, старого, свалявшегося и вытертого на рукавах и локтях. Платок из серой плотной шерсти, юбка, сильно припорошенная снегом. За плечами висела темно-коричневая котомка.
Белое, грубое, некрасивое морщинистое лицо, лиловые губы и бледные глаза. Эйрисл понял, что не может понять, какого они цвета. Серые? Голубые? Или вовсе бесцветные, точно чистая вода. Они смотрели очень внимательно, и лейтенант готов был поклясться, что где-то за блеклыми радужками прячется насмешка.
Она не боялась всадников. Сказала странным голосом, с непонятным акцентом, шелестящим и скрежещущим одновременно:
— Для разбойников у вас слишком ухоженные кони.
Солдат действительно можно было спутать с бандитами, особенно чужакам, не знавшим о разношерстных одеждах приграничной легкой кавалерии.
— Мы не разбойники. — Говерт постарался принять самый миролюбивый вид (хотя при его бородище и шрамах на роже это была довольно сложная задача). — Третий полк его светлости.
Старуха покивала, пробормотав, словно для себя:
— Во времена моей молодости солдат проще было узнать. Форма, доспехи, береты, плюмажи, полосочки и кисточки. Сразу видно, кто едет, и женщины не волнуются. Почти.
Несколько воинов заухмылялись. Уже никто не держался за оружие, луки убрали обратно в чехлы.
Лейтенант запрещал десятникам во время патрулирования носить нашивки. Все прекрасно знали, как арбалетчики Горного герцогства навострились первым делом выбивать командиров фихшейзских отрядов во время скоротечных схваток в долинах.
— Времена меняются, — негромко ответил ей Эйрисл, все еще пристально изучая высокую женщину. Отчего-то ему стало любопытно, какой она была в молодости, о которой только что говорила. Шестеро, какая же она высокая!
— И, полагаю, на не самые лучшие, — вздохнула путница, поудобнее перехватив рукой палку, легкий дорожный посох, такой же древний, как и она сама, собираясь отправиться дальше.
— Куда ты направляешься? — остановил он ее.
— В Балк, к ученику и другу.
— Сразу и ученик, и друг? Или это разные люди?
Старуха ничуть не удивилась вопросам.
— Случается, что ученик вырастает и становится другом. Или ты сам становишься его учеником.
— Мудрые слова, — одобрил Роган. — Ты чужестранка. Кто показал тебе эту дорогу?
— Когда я была юна, уже проходила здесь, — подумав, ответила та. — Правда, тогда цвела поздняя весна и дорога казалась оживленнее. На тракте сейчас беспокойно. Много людей.
— На тракте безопасно, — возразил ей Эйрисл. — Здесь же нет никого, и жилья тоже теперь не будет. Пешему четыре дня пути по холоду, без воды, еды и тепла. Мы слышали волков. Лучше поворачивай назад.
— Спасибо за совет, но Шестеро до сих пор были ко мне милостивы.
Эйрисл был не из тех людей, кто жалеет незнакомцев. Раньше — да. А вот к тридцати он понял, что не может спасти каждого. Сейчас его главная задача — забота о подчиненных. О тех, кто за несколько лет службы стал для него семьей.
Но эта старуха… ему понравился ее взгляд. Прямой, спокойный, знающий многое. Лейтенант станет его вспоминать, возвращаться к моменту, который уже не вернешь, если поедет дальше. Будет думать: что с ней стало? Замерзла насмерть во время холодной ночевки на снегу? Или была убита дикими зверями?
— Я Эйрисл Рито. Лейтенант Четвертой роты. Как зовут тебя?
Бледные глаза прищурились, и после недолгого колебания воины услышали:
— Катрин.
— Редко кто осмеливается брать имя великого таувина.
— Таувинов давно нет, а имя слишком красивое, чтобы его забыли. — Теперь старуха улыбалась. — Приятно знать, что кто-то из молодых помнит легенды о Золотой Искре.
— Ты можешь ездить верхом?
Она не стала скрывать удивления, но задумалась.
— Если мне помогут забраться в седло, и если лошадь не слишком резва. Возможно, я и не упаду. Какое-то время.
Говерт кашлянул, пряча смех:
— Найдется что-нибудь в заводных, господин лейтенант. Я подберу.
— Спасибо за вашу заботу. — Она склонила голову. — Сегодня у меня день приятных открытий.
— Вот как? — Эйрисл натянул поводья, останавливая Тиона, с любопытством принюхивающегося к женщине. — И каковы же они?
— Люди, похожие на разбойников, — не разбойники. И юноши помнят древние легенды.
— Юноши? — Он заломил бровь.
— Все, кто младше пятидесяти, для меня сущие дети, Эйрисл Рито. — Ее улыбка была мягкой, хотя глаза оставались все такими же. Внимательными, задумчивыми, изучающими. — Ну а третье открытие — в мире еще встречаются добрые люди.
— Их довольно много.
Усмешка была ему ответом.
— Примерно столько же, сколько таувинов из легенд прошлой эпохи.

Зимний ветер на равнинах приходил с востока, несся, набирал силу и слабел лишь перед горной цепью, защищавшей Вестер. Здесь же, на многие лиги вокруг ветер творил что хотел и только возле Зеркальной стены, изрезанной непогодой, слабел и утихал.
Стена — три гранитных лепестка — точно бритва резала порывы холодного ветра и укрывала путников, даруя им спокойствие. Раньше тут стояла маленькая пограничная крепость, до того, как территория герцогства увеличилась. Всего-то невысокая башенка и казарма.
От башни осталось основание, она раскидала серые замшелые камни по площадке, а вот казарма уцелела, пускай ее крыша давно провалилась.
Солдаты разных рот, за годы патрулей приходя сюда, из обломков сложили еще один дом. Неказистый, кривобокий, не чета архитектурным шедеврам прошлого. Сладили и крышу, доставив лес от Сторожек. Сейчас его отвели под животных.
Разместили всех, кого смогли, остальных спрятали от ветра за постройками, развели костры из подготовленных дров и корзин угля, что еще ранней осенью привезли интенданты полка.
В первую очередь занялись конями. Вытирали шкуры, накрывали попонами, проверяли ноги, вычесывали, давали остыть, чтобы напоить. Кавалеристы топили воду из разорванных морозом деревянных бочек. О воде тоже позаботилась заранее интендантская служба.
Может, в расположении частей обычные рубаки «крыс» не любили, так как они вечно сидели на запасах, вещах и оружии, храня все мало-мальски ценное и с неохотой делясь сокровищами со складов, но в подобных обстоятельствах на людей, занимавшихся снабжением, готовы были молиться. Вода, топливо, корм для лошадей, еда — они подготавливали все необходимое для того, чтобы воины выживали в суровое время.
Катрин выдержала путь, хотя Эйрисл видел, что старухе пришлось нелегко. Двое из десятки Лося присматривали за ней всю дорогу. Она не разговаривала ни с кем, была занята тем, чтобы удержаться в седле, а теперь, двигаясь тяжело и сутулясь, села на одну из попон, которую Смолистый расстелил возле костра, чтобы их спутница не мерзла.
Говерт расставил патрули, распределил дежурства, вернулся к своей десятке, вместе с которой сидел и Эйрисл.
Разделили еду, хлеб, темные полоски вяленой говядины, сухари, орехи и мед. В котелках сварили похлебку из крупы и все того же вяленого мяса. Катрин тоже получила миску с горячим сытным варевом, в которое сердобольный кашевар не пожалел для нее кусочка масла. Она осторожно хлебала деревянной ложкой с затертой и обколотой рукояткой, не глядя ни на кого, не участвуя в беседах. Отказалась и от орехов, и от меда, а потом, казалось, вовсе задремала, клюя носом. Тепло, еда и отдых после целого дня на холоде разморили не только ее, но и многих солдат, укладывающихся на ночевку, накрывающихся плащами.
Лейтенант поговорил с четырьмя десятниками, проверил патрули, постоял с Тионом, вернулся назад, когда Мех, молодой солдат из десятки Рогана, достал лютню. Едва он заиграл и запел, разговоры стихли. Мех пел хорошо, а вот музыкантом был так себе, но никто не жаловался. В походе рады и тому, кто перебирает струны неуверенно и с ошибками. Лучше, чем ничего.
Звучала старая песня «Золотая пшеница», о богатых землях Единого королевства, веселых людях, карифском коте, что шел на мягких лапах через пшеничное поле, охраняя сон хозяйки — Лавьенды.
На втором куплете Катрин, которая, как оказалось, и не спала вовсе, недовольно повозилась, точно курица, устраивавшаяся на насесте. Она слушала вместе со всеми. «Золотую пшеницу», «Огонь средь камней» о ярости Рыжего Оглена, «Плач ласточек» о гибели Арилы и Нейси. Но когда был взят первый аккорд новой песни, не выдержала.
— Шестеро тебя помилуй, мальчик! — резко сказала Катрин, и солдат вздрогнул, остановившись. — Если ты так же обращаешься с женщинами, как с лютней, жить тебе одному. Что ты вообще творишь?! Три песни! И начал четвертую! Ты думаешь настраивать ее? Или продолжишь петь до утра, точно глухой тетерев? Дай сюда.
Вороньими лапами Катрин буквально вырвала из рук опешившего солдата потертый музыкальный инструмент, изучила его взглядом не то презрительным, не то сочувственным.
— Будь ты моим последним учеником, я бы без сожаления огрела тебя палкой. Тебе повезло, что носишь меч.
Те, кто не спал, заулыбались и подвинулись поближе к костру десятки Говерта, чтобы посмотреть, что собирается устроить странная бабка.
Коснувшись ладов на грифе, она прошлась по четырнадцати струнам, хмурясь, начала подкручивать настроечные колки.
— Что ты собирался играть? «Волну»?
— «Волну», — подтвердил Мех.
— Так? — Пальцы тронули струны, и лютня издала низкий, басовитый отзвук. — Хотя она начинается так.
Теперь звук стал высоким и нежным.
Она продолжила подтягивать струны, проверила, чуть ослабила верхние, выравнивая строй. Старуха настраивала ее не так, как лютнисты, которых Эйрисл видел на площадях и в тавернах. Гладила подушечками пальцев струны, едва ли не дула на них, стараясь услышать нечто, неслышимое другим. Звуки, которые извлекала Катрин, нельзя было назвать громкими, скорее едва слышными. Иногда лютнисты дольше настраивали инструмент, чем играли на нем, женщина же словно спешила. Действовала быстро, но без суеты.
— Будешь играть? — спросил Мех.
— Да ты догадливый парень.
— Тогда тебе понадобится. — Солдат протянул старухе кольцо с выступом для защипывания струны.
— Мизраб. Оставь себе эту карифскую игрушку. Мне хватит и пальцев, чтобы вы услышали музыку. Ты поешь. Моим голосом лишь ворон пугать.
Она заиграла, и лютня издала тихий шепот. Он потек по холодному помещению, крышей которому служило мерцающее звездами небо. От костра к костру, и отдыхавшие солдаты поднимали головы с меховых шкур, стараясь узнать мелодию.
Шепот стал голосом, мягким и нежным, певучим, совершенно непохожим на то, что раньше издавала лютня роты. Ноты лились ручьем, то и дело понижаясь до бархатного тембра. Мех стушевался, было видно, как нахмурилась Катрин, когда он пропустил начало, и ей пришлось повторить вступление.
Эйрисл знал эту балладу. История о Лейте Легконогой, лучшей фехтовальщице эпохи, последней уцелевшей ученице самого Эовина, одного из величайших таувинов в истории, грозе шауттов и добром рыцаре. О том, как она преследовала мэлгов по горным склонам вершин, которые стер Катаклизм, как вела свой отряд все дальше и дальше на восток. Лучшие воины, превосходные фехтовальщики, коих она отмечала знаком золотого карпа, не страшились никого и ничего.
Но мэлги привели людей в ловушку, в ущелье, куда не попадал солнечный свет, и там их встретила армия шауттов. Демонов, что охотились на таувинов так же часто, как рыцари света охотились за лунными людьми. Три дня и три ночи сражался о гряд Лейты, шестерых гонцов они отправили за помощью, но никто из них не прорвался, пронзенные копьями мэлгов.
Падали воины, живые добивали раненых товарищей, чтобы те не достались демонам и не попали в кипящий котел мэлгов. И наконец, Лейта осталась одна среди мрака и его порождений. Многажды раненная, истекая кровью, она дралась до последнего, и, когда сил уже не оставалось, таувин призвала пламя, что огненной волной выжгло ущелье, уничтожая врагов человечества. От храбрых бойцов остался лишь прах, а Эовин, старый к тому времени и седой, был безутешен. Он потерял последнего ученика, ту, на кого возлагал все надежды, и не знал теперь, кому передать меч, полученный от своего наставника еще во времена, когда оставались живы участники Войны Гнева.
Лютня пела. Гордо и смело. Пальцы Катрин касались струн все быстрее и быстрее, стремительно наращивая темп, и голос музыки «садился», переходил в шепот, но не мелодичный, а обреченный, затем печальный. А после музыка могла лишь плакать, да так, что ком появлялся в горле, а дыхание учащалось.
Эйрисл никогда не слышал этого мотива, признавал, что мало понимает в музыке, но был уверен — подобное исполнение подходило к истории идеально. Тот, кто написал эту мелодию, был мастером.
Когда песня закончилась, наступила тишина, лишь костры сухо потрескивали да слабо плевались искрами в морозное небо. Катрин, прижимая струны ладонью, исподлобья поглядывая на мужчин, и на ее бледном морщинистом лице появилось довольное выражение. Она одобрительно кивнула Меху, который моргал, словно не веря, что песня смогла произвести настолько оглушительный эффект.
— Хорошо, парень. Очень хорошо, — сказала она солдату, протягивая лютню. — Если будешь о ней заботиться, то она станет благодарить тебя в ответ.
Говерт откашлялся в кулак, лейтенанту показалось, что веки у старого сержанта порозовели. Так случается со всеми. Можно выйти из десятка схваток, даже не дрогнув, и пережить множество эмоций из-за одной песни. Впрочем, что тут удивительного? Хорошая история трогает, особенно если правильно ее передать.
Честно и искренне.
— Не могла бы ты сыграть что-нибудь еще? — попросил сержант, и солдаты — теперь, кажется, уже никто из них не спал — одобрительно забормотали, словно бы и ждали, когда старший из десятников осмелится сказать то, что не решались они.
— Еще? — Катрин хмуро посмотрела на пальцы правой руки с узловатыми суставами и длинными ногтями. — Я не играла несколько десятилетий, и руки почти забыли.
— Как же ты играла, когда они помнили? — усмехнулся Говерт.
— О! — Ее бескровные губы тронула легкая улыбка. — Даже эйвы выходили из Туманного леса, чтобы услышать мою музыку.
Ее шутку оценили, раздались негромкие смешки, на многих лицах появились улыбки. Эйрисл тоже улыбался, видя, что его люди на какое-то время забыли и о тяжелом патруле, и о гибели товарищей. Хорошо. Мех протянул лютню Катрин, и та не стала отказываться:
— Ты знаешь песню о верности гигантов, парень?
— «Каменные горы и горячая река»? Да.
— Ну, тогда развлечем твоих друзей немного…

Во сне пришел синий огонь. Сперва яркий, а затем быстро бледнеющий, становящийся бесцветным, а после и вовсе белым. Он пожирал людей, его друзей, знакомых, солдат, офицеров и просто прохожих. Бушевал на улицах Балка, вгрызаясь в стены, выламывая дома, и тек, как река, поджигая любого, кто осмеливался взглянуть на него.
Эйрисл шел по колено в пламени, и оно не трогало его. Не причиняло боль, лишь холодило кожу, пропитываясь сквозь одежду, точно вода, и вызывало слабое, неуверенное чувство голода.
Он поискал какую-то еду и пошел на запах. Свернул в переулок, миновал закрытый колодец, из которого кто-то стучал кулаком, нечленораздельно вопя, и оказался на заднем дворе, среди дымящейся грязи, навоза и опаленных свиных туш. Но аппетитно пахли не они, а что-то, над чем склонилась женщина.
Она стояла перед этим на коленях, и Эйрисл внезапно понял, что здесь жива не только незнакомка.
Она, и лежащие в грязи обгоревшие свиньи, и это… нечто. Обугленное.
В желудок словно кинжалом ударили, стальной шарик стукнулся о внутреннюю стенку черепа. Туда. Сюда. Зрение помутилось, начало двоиться, троиться. В мозгу взорвалось множество картинок, словно он смотрел на мир несколькими парами чужих глаз. Свиньи захрипели, закачались на боках, дергая короткими упитанными ногами, а затем обугленное оперлось черными ветками о землю и подняло голову, скалясь черным черепом.
Женщина обернулась, и он узнал ту, с белыми глазами, что спасла его из бездны в прошлом кошмаре.
— Невероятно, — сказала она ему. — Ты хоть понимаешь, что это означает?
Он не понимал. А еще не хотел с ней говорить. Не желал оставаться в Балке, охваченном необычным пожаром. И поэтому проснулся.
Судя по звездам, была еще только середина зимней ночи. Люди спали, укрывшись с головой, костры горели, как и прежде. Эйрисл поднялся, выбираясь из спального мешка, выстланного шкурами, чувствуя, как сон тяготит, а голод отступил, но не исчез.
По счастью, обычный голод, а не тот странный. Он вытащил из сумки рядом со спальным местом ломоть подмерзшего хлеба, отгрыз и, начав жевать, отправился проверять часовых. Проходя мимо спального места Катрин, увидел, что то пустует.
— Ходила только что здесь, господин лейтенант, — ответил солдат из десятки Смолистого, когда ему задали вопрос.
Эйрисл пошел через двор, жуя и чувствуя, как мерзлый хлеб репейником ложится в желудок. Катрин стояла в свете единственного фонаря и задумчиво поглаживала морду Тиона, который с любопытством обнюхивал ее. Прекрасно зная нрав своего коня, лейтенант предупредил:
— Осторожно. Он только кажется добрым.
— О, — ответила она, не обернувшись. — Прекрасно вижу это в его глазах. Но у меня было яблоко, и теперь мы лучшие друзья.
— Яблоко? — удивился Эйрисл.
Старуха достала из своей котомки еще одно, протянула лейтенанту. Маленькое, сморщенное, пережившее осень.
Наверное, оно было последним и ценным для нее, поэтому он отказался.
— Может быть, апельсин?
Теперь на морщинистой ладони лежал солнечный мяч.
— Ты полна сюрпризов, Катрин.
Он взял апельсин и под ее внимательным взглядом начал чистить плод. В какой-то момент старуха разочарованно вздохнула, и лейтенант не понял почему. Но, кажется, не из-за того, что он принял ее дар.
Половину он отдал ей, затем отломил дольку и сунул в рот. Апельсин был с кислинкой, но вкусный. Тион потянулся к нему, но, обнюхав, не заинтересовался.
— Я слышала о лейтенанте Третьего полка, который не умеет читать.
— Слышала?
— Солдаты говорили. Там, на границе. Ругались, что сукин сын не в состоянии прочесть приказы и отдувается за него сержант. Полагаю, вы не тот лейтенант, разлюбите апельсины.
Он не улавливал связи между умением читать и апельсином, но расспрашивать не хотел. Было неинтересно, а женщина, возможно, давно не спала, а потому заговаривалась.
— Не тот. — Он посмотрел внимательно. — Тебе нужен другой лейтенант?
— Полагаю, я нашла то, что искала. Просто немного ошиблась в своих ожиданиях и скверно расслышала слова птицы. — Она снова говорила странно и, словно понимая это, извиняюще улыбнулась, погладила коня и спросила: — Как его имя?
— Тион.
Катрин рассмеялась, и смех ее прошелестел, точно ветер в безводном ущелье, сдувающий с каменных карнизов мелкую невесомую пыль времен.
— Расскажешь, что смешного?
— Конь-огонь. Рыжий.
— Не понимаю.
— Тион был рыжим, так говорят легенды. И поэтому я вижу забавным такое совпадение.
Эйрисл не знал об этом.
— Тебе известно много легенд, и ты отлично играешь. Менестрель?
— Была. В очень далеком прошлом. Теперь я просто старуха, которую терзает память и боли в суставах. Даже не знаю, кто из них сильнее. А вы? Помните что-то из легенд своей страны, что рассказывала вам мать или бабка?
Он задумался, прожевал последнюю дольку:
— Лишь те, что знает каждый. В Фихшейзе много сказок, но не все я запомнил.
— Глаза у вас голубые, господин лейтенант. Фихшейзцы же чаше всего кареглазые, а вот голубой цвет радужки в этом герцогстве довольно редок. Откуда ваши предки? С севера?
Эйрисл удивился ее внимательности, а также любопытству. И тому, что вообще с ней разговаривает, а не гонит подальше от коней роты. Все же та музыка, которую она играла, сделала ее… чуть ли не своей. Хорошей знакомой. А с такой вполне можно было поговорить.
— Моя прабабка с Летоса.
— Вот оно что, — протянула Катрин, хотя, кажется, ничуть не удивилась. — Старая кровь севера.
— Она сбежала с островов, когда была молода. Мать рассказывала, будто бы у прабабки был дар указывающей.
Старуха слабо покачала головой:
— Сомневаюсь в этом, господин лейтенант. Те, у кого проявляется дар указывающих, бесплодны. Так повелось с прошлого. Если что-то берешь у смерти, ей следует чем-то заплатить.
— Высокая цена.
— Немаленькая, — согласилась старуха. — Но мы все платим ту или иную цену, и порой нас даже не спрашивают, согласны ли мы.
— Тебе стоит поспать. Завтра тяжелая дорога.
— Выдержу. Ехать на лошади проще, чем идти пешком.
Но она послушалась и, опираясь на палку, вышла из конюшни на улицу, сопровождаемая Эйрислом. В какой-то миг женщина остановилась, повела взглядом по темному двору, часовым и сделала несколько шагов к ограде. Обратилась к Эйрислу:
— Что было в свертке, который солдаты закопали в снег? Кто это?
Он не собирался ей рассказывать, а тем паче показывать. Музыка музыкой, песни песнями, но некоторые вещи не для чужаков, пусть они всего лишь высокие безобидные старухи, способные с невероятным талантом касаться струн лютни. Это дела его роты, дела полка, а не неизвестных путниц.
— Отдыхай, Катрин.
Она наклонилась к нему, сгорбившись, чтобы стать одинакового роста, и на ее резком грубом лице появилась добрая улыбка.
— Довольно сильная воля. Удивляюсь тебе, лейтенант… чувствуется старая кровь.
Он еще успел подумать, что теперь Катрин говорит с ним на «ты», а затем увидел, что ее бледная радужка странно светится по краям тусклым светом, словно в ней отражаются звезды.
Странно. Но не ужасно. Красиво.
— Я старуха, — вкрадчиво произнесла она. — Даже если увижу что-то запретное, не смогу причинить вред. Да и не хочу. Но могу помочь. Знание сказок и песен хранит много информации. А ты командуешь людьми, и их жизни зависят от правильности твоих решений. Всегда. Так сделай правильный выбор, Эйрисл Рито, чья прабабка родилась на Летосе.
И он сдался. Поражаясь себе. Принимая ее такие весомые на первый взгляд доводы. Почему бы и нет, в конце концов? Кому от этого будет хуже? А если она что-то знает и вправду сможет помочь, чтобы никто из его роты не погиб, то совершенно глупо упираться.
Он подвел ее к снегу и вместе с часовым отрыл тело, затем приказал принести факел, откинул ткань.
Старуха пожевала губами, разглядывая существо в свете дрожащего пламени. Оно выглядело еще отвратительнее, чем утром. Словно бы немного подтаяло или же… ввалилось в себя.
— Ты убил его, лейтенант.
— Не только я. Мои солдаты.
— Ты. Иначе бы полегло большинство из вас. Ты не понимаешь пока, да?
— Так объясни. Как обещала.
Она коснулась мертвого палкой, затем вытерла ее о снег:
— Я лишь слышала. В очень старых сказаниях, что люди, шедшие за Вэйрэном, менялись. Благодаря той стороне. Они молились ему — их молитвы превращались в силу, которая копилась и давала ему больше возможностей касаться изнанки мира. Поскольку асторэ создали людей, наделив их даром смерти, которого были лишены, люди всегда были проводниками их желаний. И Вэйрэн, пускай он был уже иным асторэ, чем первые, нашел способ этим воспользоваться. Он создал других. Так их называли.
— И это… тот самый другой?
— Полагаю, что так. У них есть магия, и они — армия. В Битве Теней они сражались за него.
— Но теперь другие снова в нашем мире. Означает ли это, что Вэйрэн тоже вернулся?
— Хороший вопрос, господин лейтенант. — Катрин одобрительно кивнула. — Но у старого менестреля нет ответов. Пока нет. Что-то я устала…
Она словно стала еще старше и, больше не глядя на труп, развернулась и отправилась в «казарму», где спали солдаты.

Глава седьмая
УЦЕЛЕВШИЙ

О последних днях Рыжего Огдена, основателя ордена таувинов, ходит множество легенд.
Говорят, что он ушел к замкам Белого пламени и сгинул в Пустыни в поисках асторэ. Говорят, он пал от клинка шаутта, от темных молний, сражаясь с ними на вершинах пирамид Первых Королей, в Элби. Говорят, его предал лучший друг, Дерек Однорукий, а быть может, это был Джев Пламенное Слово, пускай кто-то из них и жил совсем в другое время, а может, и эпоху. Говорят, что Рыжий Оглен, разочаровавшись в идеалах таувинов, снял доспехи, облачился в платье горожанина и стал ремесленником, умерев от мора, пришедшего с юга. Говорят, его отравил один из принцев, защищая честь своей сестры. Но правда в том, что Рыжий Оглен закончил свои дни не так, как говорят.
Его заманили в ловушку и убили трое. Он был сражен в неравном бою, отбиваясь сломанным под конец мечом и потратив все свои рисунки. Этих троих звали Керс, Фердиа и Голиб, который через много лет получил прозвище Предавший Род.
Из сказаний о существах, что больше не живут в нашем мире. 801 г. после начала Катаклизма

Земля выглядела так, словно из низких лилово-полосатых туч выпал черный снег. Он покрывал все, покуда хватало взгляда: чуть холмистую равнину и редкие рощи искореженных деревьев с грубой темно-коричневой корой, такой шершавой, что проведи по ней пальцами — и точно сдерешь всю кожу. Запрудил едва звенящие ручьи, пробивающие себе путь через опавшую листву и многочисленные коряги.
Но стоило оказаться рядом с черными полями, наклониться, и становилось ясно, что никакой это не снег, а маленькие черные кристаллы: восьмигранные, вытянутые, суженные к концам, отполированные до зеркального блеска. Они хрустели под ботинками, почти не ломаясь. Мрачное зрелище, пока в сплошной облачности не появлялась небольшая прореха. Тогда по земле скользил луч бледного холодного солнца, и все начинало искриться, словно бриллиантовое колье на шее герцогини.
Приходилось опускать глаза, лишь бы не ослепнуть от вспышек.
— Дрянное место, — высказала свой вердикт Лавиани.
Она проделала в середине клетчатого одеяла дыру, просунула туда голову, получив нечто вроде накидки, которую не преминула перевязать веревкой. Одеяло немного пованивало сырым трюмом да крысиным пометом, но сойку это мало смущало. Тэо знал, что и холод она переносит куда легче, чем они, потому наряд был скорее данью сезону, чем острой необходимостью.
Акробат раздобыл себе куртку в капитанском сундуке. С оторванным правым рукавом и редкими пуговицами. Она оказалась тесной в плечах, и Лавиани распорола ее ножом, сделав ловкие надрезы, точно собиралась превратить в бахрому, но в самый последний момент остановилась.
Шерон досталась длинная, ниже бедер, жилетка из старой свалявшейся и сильно пожелтевшей овчины, на фоне темной равнины казавшейся ослепительно-белой. Запах от шерсти шел такой же неприятный, как и от одеяла Лавиани, зато было тепло, особенно когда из-за холмов прилетал свежий, ничем не сдерживаемый ветер.
— Я читала о таком. — Девушка подняла на ладони несколько острых кристалликов, осторожно повернула, чтобы не порезаться. — В Пустыни земля покрыта ими на лиги. Будто бы во время Катаклизма взорвалась гора и раскидала из своего огненного нутра эти камни. Они падали и резали плоть, убивая тысячи живых существ.
— Тогда была не Пустынь, а часть Единого королевства.
— Нет, Лавиани. Пустынь существовала всегда, еще со времен Вэйрэна. Замки Белого огня, земли некромантов, мэлги. Таувины сражались там с тех пор, как основали их орден.
Услышав о таувинах, Лавиани презрительно скривилась.
— Ну, может быть. Я не слишком-то сильна в истории. Но это никак не отменяет моих слов, что место дрянное. Твои покойники дотащили нас до берега, и теперь мы ползем в глубь равнин. Моряки, когда оказываются на суше, ведут себя точно заправские идиоты. Я бы на их месте двигалась вдоль побережья, постепенно поднимаясь к северу, пусть путь в несколько раз дольше, зато безопаснее. Но они топают напрямик.
— А с ними Бланка.
— Сдалась она вам, рыба полосатая. Твоя вера в человечество слишком сильна. Люди по сути своей неблагодарные сволочи и следуют лишь собственной выгоде.
— Тогда какая выгода у тебя? — улыбнулась девушка.
Ее улыбка странно сочеталась с белыми глазами, она так и не сняла браслет, понимая, что если сделает это, то ослабнет. Помнила, как опасен дар и как ее сжигала лихорадка.
— У меня? Так я самый честный, добрый и невероятно бескорыстный человек в нашем безумном жадном мире. Мне ничего не надо, я следую заветам Шестерых и помогаю любому ближнему, даже если он умалишенный. Вроде вас с Тэо.
Шерон сунула озябшие ладони себе под мышки:
— Мы нагоняем их?
— Следов мало, но направление верное. Они где-то там. За теми холмами.
Холмы безучастными угольными неровностями виднелись на горизонте.

Примерно через час они нашли костер с уже остывшим пеплом, и сойка, запустив в него пальцы, лишь огорченно цокнула языком.
— У них большая фора. Если мы их догоним, то только завтра.
Черные поля закончились. Началась выцветшая сухая трава и осенние пейзажи. Как назло, заморосил мелкий противный дождик, и от земли начал подниматься туман.
— Пожалуй, отдала бы пару зубов за лошадь, — проворчала Лавиани. — Нет ничего хуже середины зимы в южных герцогствах. Лучше уж снег, чем такая дрянь.
— Как бы тебе помогла лошадь?
— Я бы во весь опор поскакала в Риону, город, который ненавижу всем сердцем, и была счастлива крыше над головой да сковородке с яичницей.
— Далась тебе столица Треттини.
Пожатие плеч под одеялом едва угадывалось:
— Сойки вообще-то злобные твари. В самом лучшем и правильном смысле этого слова. Мы жестоки и не очень расположены к людям и их бедам. Быть милосердными, сочувствовать — все вредит той задаче, для которой нас создают. Во мне Же какой-то изъян. Возможно, из-за того, что мой учитель не отдал меня Нэ. Учил сам и сам рисовал. Я не знаю, но перед тобой, мальчик, единственная из всего поколения соек (а может, и вовсе единственная), у кого был ребенок. Я заботилась о моем мальчике и прислушивалась к другим. Не всегда, конечно, но чаще, чем это необходимо. Для соек. И мое прошлое не всегда было темным. Я часто жалею об ушедшем. — Ее глаза стали задумчивы. — Прошлое… хм… иногда хочется вернуться туда и остаться. Жаль, что невозможно. Большинство моих хороших дней прошло в Рионе, которые она у меня и отняла. Ненавижу ее.
— На тебя не слишком похоже.
— Чересчур откровенно, попрыгун? — Она говорила с какой-то грустью: — Кажется, я старею и становлюсь излишне болтливой. А может, просто захотелось излить душу. Не обращайте внимания, это пройдет. Ладно… Вернемся в настоящее. Надо идти быстрее.
Шерон, порядком уставшая за целый день пути, слабо кивнула, понимая, что до сумерек еще несколько часов и останавливаться сейчас неразумно. Как и жаловаться. Тэо, от которого не укрылось ее состояние, сказал Лавиани:
— Иди вперед, мы сразу за тобой. Встретимся к ночи. Как раз подберешь подходящее место для сна.
Сойка приподняла одну бровь, но не стала спорить, лишь произнесла с некоторым сомнением:
— Могу ли я оставить вас одних? Не то чтобы я была заботливой наседкой, но меня страшно раздражает, что у вас почти нет оружия.
Она-то была вооружена так, словно собиралась на войну. Излюбленный нож за поясом, тут же широкий фальчион в старых потертых ножнах. Несколько метательных клинков за спиной, а еще небольшой охотничий лук и три (все, что нашла на корабле в одном из ящиков) стрелы с широкими наконечниками. Ими убить можно было не только оленя.
Тэо с улыбкой похлопал по кинжалу, который ему отдала Шерон:
— Надеюсь, до этого не дойдет.
— Одна зубочистка на двоих. — Губы Лавиани скривились, словно ей предложили закусить могильными червями. — Мне было бы спокойнее, если бы у тебя остался старый клинок, девочка.
Теперь настала очередь указывающей похлопать себя по крохотной сумочке, одной из многих, висевших на ее широком поясе:
— У меня есть новый.
Вновь ответом стала гримаса неудовольствия.
— Ты перестала заниматься фехтованием. Разумеется, скажешь, что теперь такой великой темной чародейке это ни к чему и ты будешь пугать врагов белесыми глазищами. Но лучше иметь в рукаве не один козырь, а несколько.
— Не спорю. Давай начнем этим же вечером.
— Ага, — буркнула сойка. — Если ты не рухнешь и не заснешь. Ладно. Идите осторожно, а если что-то пойдет не так… — Она оглядела их с ног до головы. — Ну, всплакну по вам в качестве одолжения. Акробат может драться лютней, раз уж она вам настолько дорога, что вы тащите ее через половину мира.
Лютня Велины, погибшей у Мокрого Камня, самым невероятным образом пережила рейд мэлгов, сплав по Бренну, поход сквозь дебри леса эйва, Кариф, Эльват, путешествие через пустыню и море. На ней не играли, но, несмотря на неудовольствие Лавиани, несли в надежном чехле непонятно куда и непонятно зачем.
Сойка ушла, быстро исчезнув за стеной ледяной мороси и сизого тумана. Тео и Шерон двинулись за ней.
Они шагали на север, среди безрадостных пустошей, по высокой, мочившей штанины траве, пускай пожухлой, но остававшейся острой, так и норовившей порезать руки, стоило лишь проявить неосторожность.
В рощах, где туман цеплялся за ветви, застревал меж корней, щекотал щеки и шею, властвовала такая тишина, что их шаги и дыхание казались совершенно чужеродными в этом безрадостном месте. Ботинки тонули в гнилых охряно-коричневых листьях, оскальзывались, чавкали грязью, стоило лишь спуститься к ручью.
Откуда-то издали донесся крик кукушки, робкий и неуверенный. И стих, больше уже не повторяясь.
Стоило покинуть рощу, как налетел ледяной ветер. Он волновал море травы, пригибая ее к земле, и бросал сырость прямо в лицо, столь же щедро, как делится монетами со своим кошельком богатый торговец.
— Белые флаги, — прошептала Шерон после того, как они не говорили ничего друг другу больше часа.
— Что? — покосился на нее Тэо.
Она поняла, что сказала это вслух и повторила с некоторым сомнением, словно до сих пор не была уверена в том, что видела:
— Белые флаги. У Вэйрэна в Битве Теней был белый стяг. Всегда говорили о темных знаменах, но он и его сторонники предпочитали белое. А черные полотнища были у противоположной стороны. У Шестерых.
— Черный людям понятнее. Тьма. Зло. Поэтому проигравшим выдали именно такой цвет. Так лучше для истории.
— Но не для понимания ее. Не для того, чтобы узнать истинные причины всего.
— Все, что ты говоришь, лишь домыслы. Ты не можешь знать.
Белые глаза посмотрели на него.
— Я знаю. — Рука коснулась браслета. — Он знает. И показал мне.
Шерон рассказала о том, что видела, когда упала за борт. О мертвых, о бледных равнинах Даула, о Шестерых и битве. О крови, смерти и разбитых надеждах. И ранах, которые до сих пор остались в мире.
Тэо молчал.
— Ты не выскажешь сомнений? — наконец спросила указывающая.
— В реальности увиденного тобой? Нет. Я верю в твой рассказ. Хотел бы я знать, о чем говорила Мерк с братом.
Шерон думала о том же уже не раз, но подозревала, что эта часть истории никогда не всплывет из прошлого.
— Ты ведь ощущаешь ее? Статуэтку?
— Да. Лавиани ведет нас в правильном направлении. Не вижу причин вмешиваться.
Она тихонько рассмеялась.
Холодало, и указывающая, спрятав пальцы в рукавах, произнесла, словно прежнего разговора и не было:
— Я всегда думала, что в Треттини гораздо теплее. Даже зимой.
— Так и есть, — согласился Тэо. — В Рионе в это время даже цветут апельсины, если год удачный. Но в этом месте правила, возможно, иные.
— По мне, пусть уж лучше не жарко, но никакой тьмы из старых легенд.
— Мне кажется, ее давно здесь нет. Выветрилась, как и на Талорисе.
— Там она была, — напомнила ему Шерон. — Мэлги. И Голиб. И шаутт, что ждал нас во дворце Скованного.
Ему пришлось признать ее слова, чуть склонить голову с темными волосами, намокшими и липшими ко лбу.
— Говорят, раньше здесь стояло много городов. Не только Аркус. И другие. Ничего не осталось. Ни домов, ни дорог. Даже камни поглотила земля.
— Все уходит. Все умирает. — Она устало повела плечами, подумала, чувствуя, как лямка походной сумки впивается в тело, перевесила сумку.
Одежда впитывала морось, овечья безрукавка начинала пахнуть все сильнее, голод медленно ворочался в желудке, то и дело поднимая голову. Не тот голод тзамас, а обычный, человеческий. На корабле почти не осталось припасов, и то, что они взяли с собой, приходилось экономить, потому что непонятно, как долго им придется идти, пока они не найдут еду.
Тэо видел, что путь утомил указывающую — они шли без остановки уже несколько часов, и она двигалась вперед, опустив голову, монотонно переставляя ноги в испачканных ботинках и штанах, по колено заляпанных грязью. Он взял ее под руку и, отвечая на взгляд белых глаз, взгляд странный, который невозможно прочесть, произнес беспечным тоном:
— Помогу тебе. Так нам обоим будет легче.
Шерон негромко рассмеялась, понимая, что ему-то волочить ее за собой будет уж точно менее легко, чем если бы он шел без нее.
Еще час под усиливающимся промозглым дождем, в тускнеющем дневном свете, по дороге, которой не было, привел их к холмам. Угрожающим, голым, казавшимся совершенно потерянными в наступающих сумерках. Словно они были единственной существующей в мире опорой, островком надежности, а за ними, куда ни кинь взгляд, лишь туман, дождь да расползающийся мрак.
— У тебя кровь течет из-под рукава, — негромко сказал Тэо.
Его глаза в скудном свете казались волчьими и непохожими на человеческие. Впрочем, Шерон знала, как выглядит сама, и предполагала, что она бы выиграла конкурс на самый ужасный взгляд среди всех в герцогствах, уступив разве что шаутту.
— Не обращай внимания. — Она стерла темную дорожку с запястья, потрясла рукой, понимая, что на несколько часов забыла о том, что браслет там, под рубашкой.
— Носить его больно?
Она нахмурилась, подбирая слова:
— Подобное нельзя назвать болью. Это как… — В голове было слишком много образов, и тихий шепот, ласковый и мягкий, не делал ее задачу проще. — Как вернуться домой после долгой зимней дороги через холмы. Ты замерз, устал, несчастен, одежда промокла от пота, натирает кожу. Пальцев уже не чувствуешь. Льдинки вьюги иссекли щеки и лоб. Горло дерет, тяжело восстановить дыхание. Мышцы ноют, плечи болят, спину выламывает, ноги словно в стальных ботинках, с трудом идешь. Ты едва жив. Едва стоишь. Едва не теряешь сознание от усталости, и всего лишь шаг отделяет тебя от того, чтобы упасть. Зарыться лицом в снег и уснуть. Ты знаешь, что уже не проснешься, и лишь это дает какие-то силы. И вот ты переступаешь порог своего дома. Старого, надежного, вырастившего тебя, помнившего твоего отца и деда. Здесь все знакомо, все удобно, все твое. Уютно, тепло, надежно. Крепкие двери, если уж на то пошло. Тебя ждет горячая ванна, вкусный ужин, мягкая постель. И помощь. Вся, какую ты захочешь от тех, кто живет под этой крышей… Он дает умиротворение, веру в собственные возможности, как будто я обрела давно потерянную часть себя, самую важную. Словно раньше не жила, а существовала вот в этом. — Она обвела рукой безрадостную местность, сизую от дождя и тумана.
— То есть если ты снимешь его… — Акробат не стал продолжать.
— Я сниму! — резко произнесла Шерон, в первую очередь убеждая себя, а не его. — Но не сейчас.
— Кровь не останавливается, — напомнил он, вновь показывая на появившиеся капли. — Ты ослабнешь.
— Я куда сильнее ослабну, если расстегну его. — Шерон коснулась кончиком языка внутренней поверхности щеки, там, где она прокусила ее несколько раз, поднимая и управляя мертвыми. Таким облегчением было отпустить их, заставить вновь скрыться под водой, вернуть им благословенный сон, перестать ощущать их боль, ненависть и голод.
Что скажет Мильвио, когда увидит ее? Что скажет, когда узнает, что она умеет делать?
Что… сделала.
Слабый запах дыма, к которому через мгновение присоединился аромат зажаренного на огне мяса, заставил ее желудок заурчать. Они с Тэо переглянулись, и акробат произнес:
— Это может быть кто угодно.
— Если чужаки, то Лавиани бы не пропустила их.
Но все равно они пошли осторожно и, поднявшись на низкий пригорок, увидели, что в маленькой роще пляшут блики пламени. Стоило подойти поближе, как огонь изменил цвет на ярко-алый.
— Это Лавиани, — улыбнулась девушка и погасила дар, костер мигнул, вновь став обычным.
Сойка сидела на своем сброшенном с плеч мокром одеяле, поджав под себя ноги, донельзя довольная. Костер полыхал, казалось, до неба, не страшась моросящего дождика, сложенный из мощных бревен, которые Лавиани непонятно как добыла, не имея ни топора, ни пилы. Женщина приникла к нему слишком близко, не страшась жара, и от ее одежды поднимался пар, вытравливая из ткани последние капли влаги.
Рядом, на квадратном ковре из мерцающих и шипящих углей, на огромной палке пропекалась освежеванная туша. Тэо потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это:
— Овца? — удивился он.
— Ага. — Сойка самодовольно осклабилась. — Бедная заблудившаяся овечка. Умоляла быть нам полезной, и я, так сказать, приспособила ее под наши нужды.
Акробат хмурился. Поискал глазами содранную шкуру и заметил:
— Это не одичавшая овца. Ее стригли осенью.
— А? Да какая разница! — отмахнулась сойка, повернув вертел.
— Ты, кажется, забыла, где мы находимся. Эти земли Треттини не обжиты много веков. Когда родился Мильвио, тут уже никто не жил поколениями.
Лавиани подумала над его словами и заметила:
— В молодости я побывала на восточной границе Лоскутного королевства. На Рубеже. Дурные места. Мэлги, твари Пустыни. Иногда на дни пути никакого жилья. Старожилы были уверены, что там никто не живет. И что ты думаешь? Я то и дело находила то одну ферму, то другую. В долинах, за холмами и горами. Люди живут везде.
— Но не здесь.
— Ты так уверен, попрыгун? Прощелыги, что кинули нас да сбежали вместе с Бланкой, останавливались тут. Я уверена в этом. По побережью можно будет найти и схроны, и землянки, а может, и верфь. Есть беглые, к примеру. От Ночного Клана или правосудия герцогов. Или от банковских домов. Или от кровников. Да какая разница, от чего они бегут? Может, хотят построить лучший мир и чтобы им не мешали, рыба полосатая! Главное что? — Она тонким прутиком указала на овцу. — Главное, что вы будете сыты. Ну и я… хотя, конечно, предпочла бы курицу-несушку.
— И что, овца гуляла в одиночестве?
— Отбилась от отары. Возможно, из-за непогоды, или ее кто-то напугал. На земле было множество следов копыт, но собачьих или человеческих я не увидела. Слушайте, если кто-то ее хватится или тем паче придет к нам с претензиями, я первая извинюсь.
Тэо хмыкнул.
— Правда извинюсь, если мое настроение не испортится. — Сойка потерла щеку и крутанула вертел. — Но сейчас, пожалуй, получше осмотрю местность и ночью подежурю. Ревностные пастухи — это сущая морока для мирных, немного вороватых путешественников.

Никто не пришел на свет их костра или потребовать компенсацию за пропавшую собственность. Ночь прошла спокойно, костер грел их почти до утра: бревна прогорели, оставив после себя множество тлеющих углей, благо дождь наконец-то прекратился.
Тэо, проснувшись, заметил, что сойка сидит в отдалении, поддеревьями, небрежно вытянув ноги и наблюдая затем, как над росой сочится дымка. День вновь обещал быть туманным.
Шерон спала, накрывшись с головой, он видел лишь бледные пальцы девушки, чуть подрагивающие во сне. Циркач начал утро, как и все прежние — с разминки, разогрева мышц, растяжки, нескольких силовых упражнений, а затем прыжков и акробатики. Он давно не выступал, но предпочитал держать себя в форме, и тело помнило все, чему он научился в старых бродячих цирках.
Лавиани иногда посматривала на него, потом растолкала Шерон, стоило только блеклому свету коснуться вершин деревьев.
— Есть кипяток, девочка. Мясо я уже нарезала и распределила по нашим сумкам. Твой завтрак на том сухом листе. Остальное… — Сойка щедро взмахнула рукой. — Будет угощением для диких зверушек.
Они вышли вместе с пробуждающимся туманом, спустились в низину ручья, где его было как молока у щедрого молочника. Серая мелкая галька скрипела под ботинками, матовая и влажная. Затем поднялись по склону, оказавшись над белесым одеялом, которое раскинулось, застлав равнину, и из него торчали вершины каменистых холмов, увенчанных коронами высоких базальтовых скал, возможно ранее бывших какими-то строениями.
Возле одной из таких скал, блестящей из-за вчерашнего дождя, красноватой, с тянущимися по плоской поверхности письменами, они нашли Бланку.
Шерон, увидев ее, бросилась бегом, и Лавиани, зло зашипев на эту несдержанность, положив стрелу на тетиву, пригнулась.
— А ну-ка, стой! И ты стой.
— Она…
— Быть может, червячок на крючке. Пара минут роли не сыграет. Давайте глянем, нет ли поблизости рыбаков.
Но холм оказался пуст, никто не устраивал на них засаду. Лишь ветер нагонял облака со стороны моря, вновь обещая дождь.
Бланка сидела, привалившись спиной к холодной каменной поверхности, и, заслышав шаги, резко повернула лицо в их сторону.
У госпожи Эрбет было разорвано платье, нос сломан, а на губах и подбородке запеклась кровь. На ней была мужская куртка, криво застегнутая.
Кому принадлежала куртка, стало понятно, как только они подошли поближе и увидели навзничь лежащего человека. Лавиани без всяких эмоций носком башмака повернула голову мертвеца и хмыкнула:
— Вот и свиделись, капитан. Опять яд алой тихони, а? Сперва Сегу, затем «храбрый верный» моряк. Смотрю, ты самая ядовитая гадина из всей нашей компании, рыжая. Где ты его прячешь?
Бланка вытащила из-за уха заколку, которая всегда была при ней, показала сойке и, убрав назад, сказала голосом, который старалась контролировать, чтобы не было в нем слышно ни облегчения, ни радости:
— Я надеялась, что вы найдете меня.
— Да куда уж тебе от нас деваться. — По лицу сойки было видно, что она раздумывает, не отнять ли опасную игрушку у женщины. Но, заметив, как Шерон едва покачала головой, сдержала свой порыв, предупредив: — Смотри, сама не уколись. Указывающая слишком сильно переживает о тебе.
— Что случилось? — спросила Шерон, присаживаясь рядом и доставая из сумки флягу.
Бланка оттянула ворот куртки, показывая потемневшие пятна на белой шее, которые, вне всякого сомнения, были отпечатками чужих пальцев.
— Пока Тэо и Лавиани искали тебя в воде, они решили сбежать, а я попыталась помешать. За это меня чуть не убили.
— Но не убили. — Лавиани произнесла эти слова довольно гнусным тоном.
— Я пообещала капитану деньги. Все, что у меня есть и что можно взять в банках торговых союзов.
— Пока он тебя душил? Как ты смогла это прохрипеть, скажи на милость?
— Это… — Она коснулась шеи. — Всего лишь было предупреждением.
— Но ты все-таки сбежала с ними.
— Если бы ты была рядом, то, наверное, этого бы не произошло. Так что не надо меня обвинять. Я пыталась выжить, используя то, что имела в руках. — Бланка вздрогнула, когда Шерон намочила тряпицу из фляги и стала осторожно стирать с ее лица кровь.
— Ну, у тебя получилось. Ты еще и его прикончила.
Усмешка госпожи Эрбет напоминала злобный оскал:
— Капитану слишком захотелось побыть со мной наедине. Он отправил своих людей вперед…
— Значит, они могут вернуться.
— Это произошло вчера. Еще до того, как день перевалил за середину. Как видишь, никто из них не счел нужным возвращаться.
— И ты все это время сидела здесь? — поразилась Шерон.
— В смысле рядом с мертвецом? О, мне не привыкать. Это становится уже традицией моей жизни.
— Сейчас мы тебя накормим.
— Нет! — отрезала Лавиани. — Сперва я вправлю ей нос, и это будет больно.
Бланка подумала, неохотно кивнула:
— Придется согласиться. Ради красоты.
— Красоту не обещаю. — Сойка закатала рукава на своей рубашке, сцепила руки в замок, щелкнула костяшками пальцев, с удовольствием отметив, что госпожа Эрбет вздрогнула. — Обычно я красоту превращала в уродство, а не наоборот.
— Не надо скромничать. — Тэо стоял, сложив руки на груди. — Как и все таувины, ты прекрасно лечишь. Уверен, сделаешь лучше, чем лекарь герцога.
— Может, и лучше, — не стала отрицать Лавиани, на этот раз даже не споря насчет таувина, хотя и подумывала сказать, что не видит причин стараться. — Но кости сращивать я все равно не умею.
— Я умею, — неожиданно сказала Шерон. — Кажется, умею. В книге написано, как это сделать. Просто совмести хрящ, я постараюсь срастить.
— Не стоит ожидать, что кто-то оценит такие вещи… — усмехнулась Лавиани. — Тебя лечат таувин и некромант, рыжая. А асторэ будет за тебя переживать.
— Я ценю. — Бланка подняла подбородок. — Делай уже.
— Ага. — Лавиани присела перед ней на колени, прикидывая свои будущие движения. — А потом мы все пойдем обратно к морю и направимся вдоль побережья. Тэо сегодня половину дня твердил, что там безопаснее, чем идти напрямик.
— Нет! — резко произнесла госпожа Эрбет. — Вы что, не поняли? Я снова полностью слепа! Они забрали мою сумку и ее. Ее тоже забрали!
Овцы, маленькие белые точки на далеком холме, ползли по желто-серому склону с изяществом ленивых мошек. Лавиани смотрела на них, щуря глаза, стараясь не сильно высовываться из-за камня.
— Далековато, — наконец вздохнула она. — Овец вижу, но пастуха или собак — нет. Подойду поближе.
— Не надо. — Шерон решительно положила на плечо сойки узкую ладонь, словно считала, что это может ее остановить. — Что будет, когда ты увидишь этого пастуха, а тебя увидят собаки? Поздороваешься с ними?
— Хм… — загадочно протянула сойка, словно бы не думала о такой ситуации, и ее пальцы погладили обернутую полосками кожи рукоять фальчиона. — Куплю у них немножечко баранины. Шучу. Обойдем. Через ту рощу, затем поднимемся на гребень. Следы этих мерзавцев ведут как раз туда. Мы бы уже их догнали, если бы не плелись настолько медленно.
Бланка, слышавшая эти слова, никак не отреагировала, продолжая держаться за предплечье Тэо. Они действительно шли медленно из-за нее. Хотя она старалась, как могла, пыталась сохранять видимость спокойствия, пускай внутри нее, стучась о ребра, подкатывая к горлу и сжимая его влажными противными пальцами, билась паника. Она снова ослепла, потеряла все и теперь ощущала себя такой же беспомощной, жалкой, слабой и неуверенной, как в те дни, когда проклятый Сегу ослепил ее.
Мир, полный мрака, шорохов, страха и неизвестности. Где-то среди тьмы, если «вглядываться» в нее, очень слабой точкой вспыхивала и гасла маленькая искорка. Звездочка. С каждым разом все слабее и слабее. И Бланка, не зная, что это, в то же время знала — ее новые глаза, которые уносят все дальше и дальше.
Было жутко от того, что имелся некоторый шанс — статуэтка не вернется к ней назад. Мерзкие убожества сбегут так далеко, что их уже не догнать. Не найти. И в этом не поможет даже Лавиани, сколь бы опытна она ни была.
Поэтому несколько раз Бланка порывалась предложить им бросить ее, оставить и спешить за статуэткой Арилы, а потом уже вернуться, но страх остаться одной на пустошах внезапно оказался ничуть не меньше страха доживать свой век в темноте.
И потому она шла, стискивая зубы, стараясь ступать осторожно, и ее тонкие пальцы с загрубевшей кожей и обкусанными ногтями то и дело вцеплялись в руку Тэо, взявшегося быть ее поводырем.
— Я могу нести ее.
— Можешь, — раздался язвительный голос Лавиани. — Какое-то время. А затем выбьешься из сил, пускай Шестеро и вручили тебе их с избытком, чтобы ты кувыркался да скакал. И вместо одной беспомощной калеки у нас на руках будет одна беспомощная калека и сильно уставший мужчина, чья помощь, возможно, еще пригодится. Земля влажная, следы держатся долго, а они не думают скрываться или прятаться. Рано или поздно наше упорство победит их глупость, а торопливость в погоне не приводит ни к чему хорошему. Во всяком случае, в данной ситуации.
Потом она ушла далеко вперед, на разведку, как делала уже не раз. И Бланка просто брела, чувствуя тепло Тэо, слыша его дыхание и короткие слова, когда стоило остановиться, шагнуть или быть аккуратной. Бесконечный выматывающий путь, требующий от нее максимальной сосредоточенности.
Шерон шагала позади, что-то постоянно негромко проговаривая, и в какой-то момент акробат спросил:
— Что ты делаешь?
— Запоминаю книгу.
— Хм… но зачем? В отличие от меня ты же всегда сможешь ее прочитать. Ведь ты наделена даром, которого лишили всех асторэ, — уметь читать.
— Она тяжелая, — совершенно серьезно отозвалась девушка, и Бланка едва сдержала смешок.
— Подтверждаю, — согласилась она. — Словно в сумку Шерон набили камней. Тяжело ее таскать по всему миру.
— Но выучить вряд ли проще.
— Проще… Я пытаюсь мыслить рационально, заглядывая вперед. С нами постоянно что-то происходит, и потери — часть нашего пути. Эта книга очень ценна, но она не вечна, и случиться с ней может что угодно. Она может потеряться или быть украденной. Утонет, сгорит. Или от нее придется избавиться, чтобы не утонуть… — Бланке показалось, что Шерон должна была пожать плечами после таких слов, предлагая им самим подобрать иные варианты. — Риск есть всегда, и я стараюсь, чтобы возможная потеря была перенесена не так фатально.
— Разумно, — одобрила Бланка, поняв, что ее голос звучит слишком хрипло после долгого молчания. Она ощутила, как Тэо завозился, зазвенела крышка, а после в ее пальцах оказалась фляга с водой. Вода скользила по горлу, точно бритва, принося не так уж и много облегчения.
— И ты хочешь запомнить все? — удивился акробат, видевший толщину книги старой тзамас.
— Хотелось бы. Что-то я уже знаю, что-то только понимаю. Многое, к сожалению… или к счастью, прочесть уже не удастся. Я приложу все усилия, чтобы старые знания не исчезли, хотя в них и мало хорошего.
Бланка вернула флягу Тэо и задумчиво потрогала свой нос. Который не болел и был, как утверждала указывающая, ровным, как прежде. Словно его и не сломали ударом кулака. Мало хорошего? Вполне достаточно, по мнению госпожи Эрбет, теперь привыкшей довольствоваться малыми радостями в жизни.
Она не стала говорить, что запомнила книгу по некромантии. Еще со времен учебы в Каренском университете Бланка обладала феноменальной памятью и, кажется, знала каждый том, что довелось ей прочитать. Труд Дакрас не являлся исключением. Все, что она помогла перевести для указывающей. Все, что прочитала ей Шерон. Каждое слово. Букву. Кроме рисунков, таблиц и схем, которых не могла увидеть.
И если опасения указывающей подтвердятся, госпожа Эрбет сможет помочь. Ей — она поможет. Хотя бы в качестве благодарности, ибо благодарность Бланка испытывала огромную, что удивляло даже ее. Никогда раньше ей бы и в голову не пришло, что она сможет настолько хорошо относиться к чужому человеку, не из ее круга, не из семьи.
Бланка едва не разрыдалась оттого, что Шерон поверила ей без всяких оговорок. Она была добра, а в прошлой жизни, несмотря на влияние, связи и деньги, доброту госпожа Эрбет встречала редко. Куда реже, чем сейчас.
И если до этого у нее имелись какие-то сомнения, как поступить, когда появится чуть больше свободы, то теперь она не хотела. Вранья, изворотливости, побега и воровства статуэтки. Возможно, Шестеро выбрали за нее, точнее, указали путь, и дорога, что ведет вперед, неразрывно связана с этой троицей.
Голос Шерон отдалился, она продолжала повторять запомненные абзацы, Бланка плелась следом за своим поводырем, слушая его дыхание.
— Некоторые люди говорят, ты здорово пляшешь на канате, — наконец произнесла она.
— Они очень сердечны.
— А ты, как вижу, очень скромен.
Он тихо и приятно рассмеялся:
— Встречал я множество цирковых, кто был талантлив, но нескромен. Часть из них слишком уж сильно поверила в свою звезду. Это принесло им только беды. Они расслабились, сочли себя лучшими. Кто-то начал пить, кто-то перестал тренироваться и потерял навык, а кто-то вдруг решил, что ему можно ни о чем не думать. Те, кто после этого решались встать на канат, заканчивали жизнь калеками. Или же вовсе уже не дышали.
— Значит, все-таки не скромность, а трезвый расчет.
— Канатоходец должен правильно рассчитывать свою жизнь.
— А чужие?
Он замолчал, и Бланка кивнула, поняв для себя:
— Шерон сказала, кто я.
— Да. Она сказала, что ты будешь спрашивать.
— Нет.
— Нет?
— В смысле указывающая все правильно поняла, но я передумала.
— Могу я узнать причину?
Бланка и сама ее не слишком хорошо знала. И даже себе не смогла бы ответить, почему ей перестало быть даже любопытно.
— Я слишком далеко ушла от родного города и семьи. И, как уже когда-то говорила, не любила младшего брата. Он был мерзавцем. — Она сочла фразу забавной. — Неплохая эпитафия на его могильную плиту. Иан был капризным избалованным мерзавцем даже на мой вкус. Упасть с крыши для него — вполне милосердная смерть.
— Я…
— Не надо, акробат, — попросила она. — Мы оба понимаем, что случилось.
— И все равно мне жаль, — наконец произнес он после тяжелого долгого молчания.
— Даже сейчас я слышу в твоем тоне удивление и сомнение. Думаешь, я хочу мстить?
— Встречал я некоторых благородных, кто поступал именно так. А кровь всегда кровь, как бы ты ни относился к тому, что происходит внутри семьи. Честь, гордость и месть — вещи, которыми люди твоего круга часто кичатся.
— Склонна согласиться. Честь, гордость и месть гораздо больше почитаются, чем милосердие, верность и самопожертвование. Человеческая природа довольно примитивна, к печали всех Шестерых. Что касается мести, о, я мстительна. Всегда так считала. Ты знал, что я прикончила собственного мужа? — Она не дождалась ответа и не смогла угадать, что он думает. — Месть, акробат. Она иногда удается, а иногда нет. В большинстве случаев месть бесплодна, точно старая больная сука, и приводит лишь к бедам. Финальная месть привела меня к пустым глазницам. Знаешь… когда-нибудь стоит остановиться. Я не из тех людей, кто дважды прыгает в волчью яму. Одного раза вполне достаточно. Мне нет причин любить тебя, Тэо. Хотя бы потому, что я не знаю тебя. Ты пока что никто в моей жизни, но это не повод мстить за брата, который был для меня так же, как ты, — никем. И закончим на этом.
Произнеся последние слова, Бланка внезапно почувствовала облегчение, словно с силой захлопнула дверь, ведущую в склеп, отрезав из него путь мраку, смраду и тем, кто спал в саркофаге беспокойным сном.
Она знала, что поступила правильно.

Лавиани поднималась по пологому склону, огибая замшелые камни, похожие на крокодильи зубы, если только можно представить крокодила размером в несколько сотен ярдов. Она сильно вырвалась вперед, идя по следам похитителей.
Попадались те не часто, почва была в основном каменистой, ориентироваться приходилось по примятой траве да старым порванным паутинкам, порой натянутым на ее пути между веточками кустарника. Четырежды сойка ошибалась в направлении, ругалась сквозь зубы, возвращалась, оставляла на нужных тропках метки (обычно просто ставила несколько булыжников друг на друга), чтобы ни Тэо, ни Шерон не ошиблись, куда им идти.
Оказавшись на плоской вершине, она задумчиво прищурилась, изучая открывшуюся перед ней долину — широкую, уходящую к горизонту, резко шедшую под уклон и вдали быстро сужающуюся, сжимаемую холмами, становящимися невысокими ущербными горами. Сойка смотрела и смотрела, пытаясь понять, что там не так. Был какой-то изъян, но никак не удавалось зацепиться за смущавшее ее. А затем она поняла.
Все это пространство с широкой рекой, горами, со стенами скал — слишком правильное. Сделанное едва ли не по линейке. Она бы тоже могла получить такой результат, если бы, к примеру, взяла тяжелый металлический шар, швырнула его вперед, заставив прокатиться по подходящей поверхности.
Вот и здесь то же самое. Только шар, следует признать, должен быть огромным, а еще очень раскаленным, чтобы так прожечь землю и изменить рельеф, сохранившийся несколько тысяч лет, скрывший спекшуюся поверхность под наросшей на месте ожогов почвой и травой.
Ярко-зеленой, словно сейчас не зима, а конец весны.
Еще сильнее сузив глаза, Лавиани различила множество точек. Все те же белые крапинки и песчинки на пастбищах. Сотни овец. Тысячи. А затем она увидела еще кое-что. Человека. Пастуха, пересекавшего долину.
Сойка резко присела, не собираясь торчать на фоне неба, ощущая, как зрение подводит ее, искажается и от этого реальность кажется ненастоящей. В человеке тоже было нечто неправильное. То, как он шел, как наклонял корпус, как держал руки и голову. Он казался массивным и в то же время длинным, как жердь. Странная грудная клетка, странный череп.
— Рыба полосатая! — ахнула Лавиани, округлив глаза, и сказала по слогам: — Ры-ба по-ло-са-та-я!
А затем, не удовлетворившись сказанным, добавила:
— Охренеть…
Она легла, ощущая, как в ребра впивается рукоятка ее же фальчиона, как спина мгновенно становится мокрой от выступившего пота.
Пастух находился гораздо дальше, чем подумалось сперва. Гораздо дальше.
И он был огромен. Чудовищно огромен. Непередаваемо чудовищно огромен. В десять раз, а может, и в двадцать больше любого самого высокого человека.
Колосс. Великан.
Гигант.
Самый настоящий гигант из древних легенд. Ничуть не меньше, чем Голиб Предавший Род, чей скелет они повстречали на Талорисе.
— Так вот чьей овечкой мы закусили, — пробормотала Лавиани, медленно отползая назад. А затем, пригнувшись, побежала к друзьям.
Она нашла их у подножия холма, остановилась, махнув рукой, и подумала, что же ей сказать. Ну, так, чтобы ее не подняли на смех. Она вот, окажись на месте Шерон, точно бы вволю повеселилась. Поиздевалась бы, что такое могло только померещиться, да у страха глаза велики. Но сказала как есть:
— Там по долине гуляет… самый настоящий гигант из сказок.
Тэо с Шерон переглянулись, а Бланка, очень уставшая из-за тяжелого пути, села на землю, словно ее ничуть не взволновало услышанное.
— Под «гигантом» ты имеешь в виду очень высокого человека или же… — Шерон пришлось сделать паузу. — Гиганта?
— Именно его, рыба полосатая! Драного всеми шауттами!
— Как на Талорисе?
— Только там были кости, а здесь они заключены в плоть, мальчик. Много плоти, которая ходит, дышит, жрет и думает. Не самый удобный противник для таких козявок, как мы с тобой.
Шерон осторожно потерла виски, словно мучилась от головной боли.
— Даже не буду спрашивать «уверена?!!» К сожалению, ты редко ошибаешься. Считалось, что Голиб Предавший Род был последним из этого древнего племени. Он жил тогда, когда уже их почти не осталось. Они служили Вэйрэну, сражались с таувинами, и большинство не вернулось с бледных равнин Даула.
— Ну, неправильно считалось, значит. Вон оно. Шастает и считает овечек. Где ему жить, как не здесь? Рядом с городом, ставшим столицей Темного Наездника? Великаны же ему служили, как ты говоришь. Ну вот. Кто-то уцелел, а с учетом, что у места дурная слава, тут хоть голышом пляши, никто тебя не увидит. Так что верзилы пережили и таувинов, и великих волшебников, и Голиба Последнего Лишь Понарошку, и… — Лавиани задумалась и махнула рукой. — Да какая разница кого? Нам-то что теперь делать?!
Они пробирались вдоль каменистого С-образного отрога, пригибаясь на открытых участках, стараясь, чтобы редкие рощи скрывали их от чужих глаз. Забыли о следах, надеясь найти их на дальней стороне долины, хотя сойка конечно же заявила:
— Ставлю сотню марок, что эти олухи уже в желудке верзилы.
— Гиганты никогда не были людоедами, — возразил Тэо.
— Тебе почем знать?! — фыркнула Лавиани. — Из тех самых сказочек, где говорят, что эти твари вымерли также, как белые львы? Так врут сказочки. Не удивлюсь, что и крылатые кошки где-то ждут своего часа, так что почаще поглядывай на небо, попрыгун. К тому же времена меняются. Раньше не ели, а теперь, так сказать, вошли во вкус. Выглядел этот парень довольно диким, и из одежды на нем были какие-то шкуры. Небось собирал шерсть со своих овечек лет двадцать, чтобы связать себе один носок.
Но им везло. Они так и не встретили жителя этой долины. Нашли его следы — огромные отпечатки босых ступней на илистом берегу неспешной реки, да и только. Не сказать, что хоть кто-то жаловался на то, что создание прежних эпох не почтило их своим вниманием.
Все торопились уйти как можно дальше, и Тэо все-таки понес Бланку, посадив ее к себе на спину, сразу ускорив их продвижение. Река спешила вместе с ними, ее течение все ускорялось, и вот вода уже гремела на перекатах, заглушая окружающие звуки. Рев реки, казалось несущейся в невидимую отсюда пропасть, ничуть не отличался от грохота водопада, который недавно снился акробату. Общаться приходилось жестами, и Лавиани то и дело корчила страшные рожи, когда ее не понимали.
Несколько долгих выматывающих часов по едва видимым звериным тропкам, сбивая ноги, обливаясь потом, так что от него саднило глаза, — и они добрались до края долины, перегороженного высоченной стеной. Сложенной из огромных необработанных каменюк, поставленных друг на друга без всякого раствора. Тэо знал, кто мог поднять эти камни и построить такое препятствие.
Гигант.
— Это он кого-то не пускал дальше или не желал, чтобы кто-то пришел с той стороны стены? — задумчиво произнесла Шерон.
— Дрянная работа! — фыркнула сойка, оценивая. — Куча Дыр. Небось когда сквозь них дует ветер, по всей долине гремит жутковатая музыка. Это стена не остановит не то что нас, но даже самого толстого человека в ми…
Она замолчала, глядя туда, откуда они пришли, и ее глаза округлились. Тэо тоже обернулся, слыша, как Шерон тихо втянула воздух через сжатые зубы.
Он стоял на вершине каменистой гряды, возвышаясь прямо над ними, уперев мощные руки, сжатые в кулаки, себе в бедра, и с каким-то странным любопытством рассматривая их глубоко запавшими темными глазами. У него было угловатое, словно бы вырубленное топором лицо с плоским носом, выпирающими под кожей скулами, мощной челюстью и крепко сжатыми, едва заметными губами. Борода росла глупыми клочками, больше напоминая сизый пух, торчащий на поляне из слишком уж розовой кожи.
Точно такие же волосы виднелись на черепе. Не волосы — одно название.
Тэо, самый высокий из них четверых, едва доставал макушкой ему до колена.
Молчание затягивалось, и Лавиани медленно пошевелила плечами, словно прогоняя наваждение, а затем сделала осторожный шаг назад, нашаривая рукав Шерон, взяв его двумя пальцами, аккуратно, как самую хрупкую вещь на земле, потянула за собой.
— Что происходит? — тихо спросила Бланка, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь понять внезапно наступившую зловещую тишину.
Лавиани продолжала отступать к щели в стене, увлекая за собой Шерон, но Тэо остался на месте.
— Мальчик, что ты делаешь? — не разжимая губ, произнесла сойка с окаменевшим лицом.
— Ты ведешь себя так, словно встретила дикого зверя, — ответил он ей, понимая, что все это время гигант не сводит с него глаз. С него и только с него, словно всех остальных не существовало. — А он не зверь.
— Не зверь, — неожиданно произнес гигант, и голос его, невероятно высокий, чистый, такой звонкий и прекрасный, что поверить было нельзя в подобное, рассек тишину, словно острый клинок шелковый платок. — Что ты здесь делаешь, асторэ? Пришел увидеть упадок, что причинил нам? Или вновь решил пробудить тьму? Все закончится так же, как и прежде.
— Я не Вэйрэн.
— Ты асторэ. — Гигант резко подался вперед и ткнул в акробата когтистым пальцем, зло оскалившись, явив миру два ряда ровных острых зубов. Совсем нечеловеческих. — Мы не пойдем за тобой снова!
— Мы? — прошептала Шерон и повторила едва ли не с ужасом: — Мы?!
— Я не призываю идти за мной. — Тэо сам не знал, как ему удается, чтобы его голос звучал спокойно. Под босыми ступнями гиганта лежали камни величиной с добрую корову, и тот мог поднять любой из них, а затем бросить, превратив людей в лепешку. — Мы просто идем через эту землю.
— На север?
— На север.
— Там ничего нет, кроме мертвого камня, горячего пара и теней. Туда никто не ходит.
— Там опасно?
Гигант опустил плечи и расслабил руки, проворчав:
— Я не стану вам помогать. Уходите и не возвращайтесь.
Тэо помедлил, кивнул, дав знак остальным идти к стене.
— Асторэ! — окликнул их хозяин долины. — Кто из великих волшебников сейчас правит в Талорисе? Все так же один из потомков Эрдов?
— Я не знаю этих имен. Да и великих волшебников больше нет.
— Где же они?
— Пали.
— Пали, — эхом произнес гигант. — А таувины?
— Их тоже не осталось, — быстро проронила Лавиани.
— Пали, — снова повторило огромное существо, словно не веря в услышанное. — А предатель?
Друзья переглянулись между собой, не понимая.
— Голиб? — наконец догадалась указывающая.
Массивная голова склонилась:
— Да. Таково его имя среди людей.
— И его больше нет. Мир сильно изменился.
Он стоял, смотрел куда-то за горизонт, и темные глаза показались Тэо печальными. На людей гигант больше не обращал внимания, и когда акробат оказался по другую сторону стены, пробравшись через довольно широкий лаз, до него донеслось единственное слово:
— Пали…

Глава восьмая
БРОДЯГА

О Шестеро! Будьте милостивы к тем, кто смел. К тем, кто отправляется в дорогу, чтобы спасти голодающих в городах, донеся им еду и воду в дни тьмы, когда мы плачем об утраченном Едином королевстве. Спасите их от теней и синих огней. От пожаров и гари, сочащейся с небес. От мэлгов, рыскающих в развалинах прекрасных дворцов волшебников. От лунных людей, охотящихся ради забавы черных сердец. От порождений магии, имен которых не знает никто из нас. От искари, ждущих на пустых трактах. И от жестокосердного Бродяги, что гуляет, где захочет, беря все, что увидит.
Молитва Эпохи Упадка. 32 г. после Катаклизма

Пожалуй, настал первый день, когда Дэйт больше не чувствовал боли.
Ребра перестали напоминать о себе каждую минуту, стоило ему лишь забыться, сделать вдох чуть глубже, чем следовало. Или во сне, когда он поворачивался с бока на бок и почти мгновенно просыпался — из-за ощущения, что кто-то ударил в грудь булавой.
Кости срослись, больше не докучали постоянным нудным и мучительным нытьем.
Отеки сошли с лица еще раньше, заплывшие глаза открылись, он снова мог видеть мир не через узкие щелочки, а синяки, иссиня-черные, стали сперва коричневыми, затем бледно-желтыми и почти полностью исчезли, остался лишь один, под левым глазом.
Нос зажил, кровоподтеки исчезли. Пальцы левой руки наконец-то могли сжиматься в полной мере и, не роняя, крепко удерживать предметы. Дэйт перестал страдать от простреливающих спазмов в предплечье.
Почки достаточно пришли в норму, чтобы не причинять постоянных неудобств, особенно на холоде, и лишь отсутствие пары зубов справа несколько тяготило его. Во всем остальном он перестал ощущать себя стариком, развалиной, мясницкой колодой. Бесполезным существом, о котором приходилось заботиться ежечасно: одевать, раздевать, мыть, смазывать раны, кормить и добывать птицу для бульона в местах пустынных и опасных.
Тусклый зимний свет мягкой кошачьей лапой трогал грязную полупрозрачную тряпку, висевшую на маленьком окошке, таком маленьком, что в него едва можно было бы просунуть голову. В очаге догорал огонь, но нагретые за ночь камни печи все так же щедро одаривали тесную комнатку теплом, а масляная лампа на грубом дощатом столе мягко и слабо мерцала сердцем светлячка.
Дэйт осторожно сел на жесткой лежанке и откинул несколько тяжелых коровьих шкур, служивших ему одеялом. От постели пахло потом и прелым сеном, а в комнате витал аромат сытного гуляша и вяленых яблок.
Протянув руку, Дэйт взял за ручку глиняный кувшин с широким горлышком, с краю отбитым, так, что можно было поранить губы, если быть невнимательным, и напился воды. В горле после долгого сна пересохло, и язык словно бы прилип к нёбу.
Что ему снилось? Он нахмурился, пытаясь вспомнить. Талорис? Полет на д’эр вин’еме? Кровавый бой на мосту в пещерах или синее пламя во дворце герцога и тени, убивающие солдат?
Беда в том, что ему давно не снился родной край. Лица дочерей. Детство. Хоть что-то светлое.
Дверь маленького лесного домика распахнулась, пропуская человека, принесшего снег на войлочных сапогах, а вместе с ним и стылый дух зимы. Он посмотрел на проснувшегося Дэйта, едва поклонился:
— Утречка доброго, милорд.
За ним появилась женщина, внимательно изучила Дэйта, тоже кивнула, но ничего не сказала, была немой. Оставляя снег на половицах, подхватила тряпку, сняла котелок с углей, поставила на стол. Показала бывшему начальнику охраны герцога, что ему надо поесть, пока не остыло.
— Уходим мы, милорд. Ваш друг только что приехал.
Люди, которые заботились о нем несколько недель, а может быть, и месяцев, здесь, среди глухого леса, вытаскивая с той стороны. Он хотел бы им что-то дать в благодарность, но был нищ, точно бродячий артист. Даже одежда была не его, чего уж говорить о деньгах?
Они как будто прочитали его мысли. Женщина, которую звали Свит, улыбнулась, а ее муж, Кестор, произнес:
— Не беспокойтесь, милорд. Ваш друг был очень щедр. Нет нужды в еще одной плате. Нам пора возвращаться в деревню, к родственникам.
— Спасибо за все.
Они снова поклонились, принимая столь простую благодарность с достоинством людей, которые знали, что хорошо выполнили дело, которое им поручили, а затем вышли. Свит, прежде чем навсегда исчезнуть из жизни Дэйта, еще раз ткнула пальцем в котелок.
Он посидел с десяток секунд, слушая, как скрипит снег и отдаляется звук шагов.
Новый гость объявился лишь через час, когда уже полностью рассвело. Едва некто поднялся на крыльцо, воин протянул руку к лежащему на столе уже взведенному арбалету. Времена нынче опасные, а по лесу мог шастать кто угодно.
Мильвио вошел порывистым шагом, захлопнул дверь, опустил засов и потянул носом воздух, уловив аромат гуляша. Несмотря на холод, шапку треттинец не носил, на вьющиеся волосы был накинут капюшон теплой куртки. Он обстучал ботинки от снега, стянул рукавицы, затем перчатки, бросив быстрый взгляд на арбалет, чуть улыбнувшись.
— Рад видеть тебя в добром здравии, сиор, — как всегда певуче произнес он. — Признаться, в какой-то момент я опасался, что мы больше не сможем поговорить, так плохо ты выглядел.
— И я рад. — Дэйт улыбнулся, точно медведь. Его борода еще сильнее отросла, стала косматой и вся словно бы обсыпана солью из-за редкой седины. — Полагаю, именно тебя мне стоит благодарить за все это? За жизнь.
— Право, сиор, я сам не знаю, кого благодарить за то, что мы уцелели.
Он расстегнул перевязь, удерживавшую бастард за спиной, прислонил узкий меч к стене, скинул куртку, под которой оказался темно-зеленый шерстяной свитер грубой вязки.
Дэйт, предусмотрительно державший котелок рядом с огнем, чтобы тот оставался горячим, сам встал и наполнил миску густым, ароматным, жирным варевом. Снял с темного каравая полотенце, отрезал кинжалом широкий ломоть.
Треттинец не стал отказываться, было видно, как он голоден. Его лицо обветрилось за время пути, на щеке появилось несколько глубоких, совсем недавно заживших царапин. Он ел, стуча деревянной ложкой об миску, и Дэйт терпеливо ждал. Знал, что разговор выйдет долгим, а торопиться ему некуда — лишние минуты не сыграют никакой роли в череде дней, когда он маялся от неизвестности.
Мильвио отодвинул опустевшую посуду, сказав:
— Твое терпение, сиор, достойно легенд. Какие новости ты знаешь?
— Смутные. Неточные. То, что доходило в лесные хутора, а после приносил Кестор. Где ты их нашел, кстати?
Треттинец легко пожал плечами:
— Я человек дороги. Бываю везде, знаком со многими. Они хорошие люди, и им можно доверять. Ну и самое главное — были близко.
— И пока они меня штопали и ставили на ноги, что делал ты?
Глаза Мильвио стали серьезными:
— Носился с ветром по всему Пограничью. И с этой стороны горного хребта, и с той. Слушал, говорил, отправлял письма и думал, как отправиться в Кариф.
— Кариф? — Дэйт удивился, услышав об этом герцогстве. — Зачем в такую даль?
Южанин вздохнул:
— Я дал кое-кому обещание вернуться и уже давно нарушил все сроки.
Воин несколько долгих секунд размышлял, затем сделал предположение:
— Женщина?
Он никогда не спрашивал де Ровери о семье, о том, кто его ждет и кем он был, прежде чем стать наемником в отряде арбалетчиков, дружить с белыми львами и отправиться на Талорис. На вопрос Мильвио лишь улыбнулся со все той же грустью и направил беседу в прежнее русло:
— Что ты слышал, сиор?
— Что на моей родине беда. Что война завершена, но Фихшейз и Ириаста даже не думают захватывать наши земли. Наоборот, укрепляют свои границы. Говорят, Скалзя больше нет. Говорят, что герцог да Монтаг мертв, как и все его близкие. Эрего теперь правитель, и многие присягнули ему, ибо он асторэ, и больше это не тайна. Что шаутты ходят меж людей, не трогая тех, кто верует в Вэйрэна. Что преследуют сторонников Шестерых и дороги забиты беженцами. А еще твердят о том, что магия возвратилась в наш мир вместе со странными существами, что сеют страх и смерть. Расскажи мне, друг, что из этого правда? А лучше начни с того, как я оказался здесь, за десятки лиг от Скалзя? Не представляю, что надо было сделать, чтобы вытащить меня из задницы, в которую я угодил.
— О. Когда ты оставил меня в том саду, явился наследник его светлости с телохранителями и той, кого ты знаешь как Рукавичку. Мы обменялись любезностями и неплохо провели время. В итоге телохранителей пришлось убить, наследник… полагаю, тоже мертв. — Мильвио увидел, как вздрогнул Дэйт, и поспешил добавить: — Я к этому непричастен. А женщина, что смутила умы слишком многих, оказалась шауттом, и довольно сильным. Ее убить не удалось.
— Если ты полагаешь, что я хоть что-то понял… — Воин нахмурился.
— Нет. Конечно же нет. — Мильвио прикрыл глаза на мгновение, собираясь с мыслями. — История эта длинная и теряется в веках, если не в тысячелетиях. В тайнах далекого прошлого я могу лишь вылавливать крупицы истины да перекидывать между ними шаткие мостики. Она началась задолго до Скованного и Войны Гнева. Быть может, во время Битвы Теней или с появлением Шестерых. Но нынешняя часть произошла на Талорисе несколько лет назад. Сейчас это не важно, я опущу подробности, с твоего позволения, пока окончательно все не узнаю. Остановимся на самом ближайшем прошлом, точнее, уже настоящем. Я некоторое количество лет разыскиваю асторэ в нашем мире…
— И многих нашел? — недоверчиво усмехнулся собеседник.
— Достаточно, чтобы знать, где настоящий асторэ, а где ложный, — последовал серьезный ответ, и в ярко-зеленых глазах не появилось и намека на шутку.
Он рассказал Дэйту о том, как всех обманул шаутт и что случилось в саду замка. Слушая эту историю, близкий друг герцога все крепче сжимал кулаки и, не выдержав, с ожесточением произнес:
— Проклятая тварь! Это целиком моя вина. Я первый, кто разговаривал с ней. Встретил во дворце, провел к герцогу. Должен был понять! Почувствовать!
Он помнил Рукавичку. Робкую. Вежливую. И в то же время решительную. Верующую в своего Вэйрэна. Помнил, как она смело призналась, что асторэ. Помнил, как спасла его в ночь, когда пришли демоны. Спасла всех их: семью герцога, солдат, слуг. Весь город. Все это оказалось ложью, обманом. Игрой. За обликом красивой слепой женщины, принесшей в его страну новую веру, которую принимали сперва по приказу его светлости, затем из страха перед шауттами, а после — ради истины, скрывалась тьма. И он, Дэйт, открыл ворота этой тьме, впустил ее к своим друзьям, близким, в свою страну.
— Должен? — удивился Мильвио. — Демоны лживы. Они умели обманывать даже великих волшебников. Люди всегда остаются людьми, а те хотят верить в лучшее, в то, что им обещают, и вто, что дарует надежду. Эта Рукавичка подарила надежду. Герцогу и герцогине — что защитит их уцелевшего сына. Людям — что сохранит мир в стране и не допустит в нее шауттов. Все хотели поверить в лучшее и поверили. Обычное дело.
— И все же моим долгом было защищать их, — глухо произнес Дэйт, испытывая злость, горечь и опустошение. — Я не справился, и теперь мне с этим жить. Мальчик и вправду мертв?
— Не могу с определенностью подтвердить или опровергнуть.
Треттинец произносил каждое слово так, словно укладывал его на весы, проверяя, надежно ли оно.
— Мне хватит твоего мнения.
— Его тело дышит, ест, спит. Но… сомневаюсь, что это личность Эрего да Монтага. Шаутт проделал большую работу, он занимался с мальчишкой, как я понимаю, много месяцев, обманывая, что пробуждает талант асторэ, а на самом деле… ты знаешь, как действует насекомое-наездник?
Дэйта явственно передернуло:
— Да. Откладывает свои яйца в гусеницу, к примеру. Считаешь, что с мальчишкой сделали то же самое?
— Его не пожирают изнутри, если ты об этом. Но существует некто, кому требовалась оболочка, и ее надлежало подготовить, чтобы она смогла выдержать силу той стороны.
— И кто этот некто? Вэйрэн?
Треттинец пожал плечами, отчего Дэйт ощутил внезапное разочарование, отметив про себя, что его странный друг знает далеко не все, как бы этого ни хотелось.
— Могу лишь с уверенностью утверждать, что этот некто веками ждал своего часа на Талорисе и освободился, когда к нему пришел некромант.
У Дэйта было множество вопросов, в том числе и о ребенке, которого они привезли с Талориса, но он пока решил выяснить судьбу Эрего:
— А обратить козни шаутта назад можно? Если, к примеру, вновь придет некромант, Эрего исцелится?
Для него пока «некромант» был такой же сказкой, как совсем недавно — полет на крылатом льве. Нечто нереальное.
— Сожалею, сиор. Та сторона не имеет такого свойства — быть снисходительной к людям. Она убивает нас, использует и меняет. Демоны не те, кто дает шанс и оставляет калитку открытой. Эрего больше нет. Есть нечто иное. А может быть, и вообще ничего нет, лишь кукла, управляемая лунными людьми. Знаю точно одно — через эту куклу течет сила той стороны. Поток, завязывающийся в нити, которые расползаются по твоей стране, захватывая, оплетая всех, кто поверил в Вэйрэна. Он меняет их, подчиняет, дарует запретную магию, превращает в чудовищ.
— Это и есть другие,  о которых ты мне говорил когда-то?
— Да. Они.
— С ними можно справиться?
— Они умны и сильнее обычного человека, к тому же обладают магией той стороны. Примитивной, но мощной и действенной. Чем-то похожи на мэлгов, но каждый стоит нескольких воинов этого проклятого племени, а то и целого десятка. Я столкнулся с парой и выжил лишь чудом. Это основа чьей-то армии, сиор. С каждым днем их больше. Целый Скалзь стал… другим.  И в прочих областях Горного герцогства они появляются ежедневно, стягиваются к границам, переходят уже в соседние герцогства.
— Чего они хотят?
Треттинец развел руками:
— Желания солдат дело второстепенное. Вопрос должен звучать так: чего желает их командир? Для чего он готовит свою армию? Куда ее пошлет?
— Вэйрэн ненавидел людей за то, что Шестеро сделали с асторэ.
— Верно. Ненавидел. Так говорят. — Мильвио откинулся на спинку стула и легко покачался туда-сюда. — Но в прошлые времена считалось, что он боролся все же не с людьми, а с властью Шестерых. Желал вернуть магию, отобранную у его народа. Отомстить, разумеется, но не всему человечеству. Во всяком случае, пока доспех, подаренный шауттами, не свел его с ума. Весь вопрос — Вэйрэн ли сейчас это или некто, кто скрывается за его именем?
— Кто же?
— Никто. Шаутты, демоны. Они тысячелетиями сидели на той стороне, лишь изредка вырываясь к нам. Наш мир, наша реальность для них лакомый кусок, и они жаждут его в силу той магии, что когда-то создала их.
— Ты уверен?
— Нет, — признался Мильвио. — Я, как и ты, могу только строить предположения.
— Хорошо. Но что ты знаешь?
— Знаю, как можно сопротивляться случившемуся.
— Воевать с демонами? — уточнил Дэйт.
— Да. И это тоже.
Они долго смотрели друг другу в глаза, и становилось понятно, что южанин не собирался делиться никакими подробностями.
— Хорошо, — снова сказал бывший начальник охраны герцога. — Что случилось после, в саду?
— Шаутт сбежал, к моему большому сожалению. Я постарался убить Эрего… Да. Попытался и не скрываю этого, но мир вокруг меня словно стал рушиться. Начал наполняться тенями, я остался на маленьком островке, который с каждой секундой становился все меньше и меньше. По сути, — Мильвио поморщился, словно от дурного воспоминания, — я уже много лет не попадал в столь безнадежные ситуации. До мальчишки не дотянуться, шаутт где-то за спиной, один из телохранителей на моих глазах превращается в нечто крайне отталкивающее, Да еще и привычный мир тает.
— И как ты выбрался? — Дэйт бы не удивился, если бы треттинец сказал ему, что отрастил крылья или призвал на помощь эйвов.
— Благодаря магии, разумеется. Кто-то взял и сшил разрыв между реальностями, проложил для меня дорогу, и я прошел по граням той стороны, едва успевая опережать тени.
— Кто-то? — нахмурился его собеседник. — Хоть какая-то определенность у тебя есть? Хоть в чем-то?!
— Увы, сиор. С магией в нынешнюю эпоху все очень неопределенно. Но обещаю, я найду этого неизвестного и задам ему вопросы. — Глаза у Мильвио стали неожиданно жесткими, что не увязывалось с дружелюбной улыбкой. — Находить я умею. Нашел же тебя в охваченном безумием дворце. Признаюсь, солдаты не больно-то желали отпускать пленника без серьезных аргументов.
— Полагаю, таким аргументом стал твой меч.
— О, Фэнико разрешил множество споров, мой друг. Не отрицаю. Но в тот раз помогло то, что появился один из других  и охране стало не до меня. Пришлось тащить тебя на закорках до двора. Взял ближайшую лошадь и… — Пожатие плечами. — Рассказывать о том, как я вырвался? Этих приключений хватило бы на целую книгу, сиор. Город умирал, корчился в агонии, выплевывал паникующих, ничего не понимающих, молящихся, сражающихся друг с другом людей. Хаос. Пожары. Трупы на улицах и площадях. Мертвых оказалось столько, что на целую минуту они запрудили горную реку и остановили течение. А еще другие,  которые не трогали никого, кто верил в Вэйрэна, и убивали всех, кто поддерживал Шестерых.
— Но тебе удалось выбраться.
— Почти. Появились шаутты, и они искали меня.
— С чего бы… — проворчал Дэйт, но это отнюдь не было вопросом. Такого человека, как Мильвио, демоны могли искать. Особенно после того, как он раскрыл личность Рукавички.
— Лошадь убили, так что, несколько провозившись, пришлось снова нести тебя.
— Это начинает походить на славную традицию. Сперва в пещерах, затем в Скалзе.
Треттинец рассмеялся и закончил краткий рассказ:
— Затем был долгий путь к границе вместе с беженцами. Даже не путь. Бегство. Через перевалы и снег. Ну а после я привез тебя сюда и оставил. И вот мы снова говорим.
— Что происходит в моей стране сейчас?
Лицо Мильвио стало грустным:
— Ах, сиор. Если быть честным, то такой страны на данный момент больше не существует. Распалась. Сторонники Вэйрэна и Шестерых убивают друг друга. Делают это открыто и с удовольствием. Многие благородные объявили, что больше не признают власти да Монтагов. Бароны заперлись в замках и горных крепостях. Удерживают свои долины, не желая пускать туда чужаков. Заключаются и рушатся союзы. Все горит. Много крови, и непонятно, где друзья, а где враги. Армии нет. Кто разбежался, кто подался в грабители и мародеры. Герцог да Монтаг убит собственным сыном за предательство веры и за то, что заключил сделку с шауттами. Новый правитель, Эрего да Монтаг, собирает верных людей и нелюдей, чтобы привести власть Вэйрэна в каждый дом и огнем выжечь тех, кто против.
Дэйт снова скрипнул зубами.
— Беженцы идут потоком в соседние герцогства. Говорят о новой войне. Куда более страшной, чем прежняя. С шаутами, мэлгами, асторэ и всеми возможными существами. И реальными, и выдуманными. Зараза веры в Вэйрэна распространяется по континенту. Говорят, даже в Пубир она пришла, но Ночной Клан выжигает ее ростки. Пока выжигает. Шаутты идут по миру. Слухи приходят из всех герцогств. И в некоторых семьях правителей уже раздумывают, а не принять ли им власть Темного Наездника, чтобы защититься от демонов.
— Все будет так же, как и здесь.
— Верно, сиор. Также. Больше армии, больше других,  больше влияния. Поэтому лично я планирую не сидеть, а действовать.
— Как?
— Следует собирать тех, кто сможет мне помочь. Сила должна противостоять силе. Требуются люди, оружие. Нельзя выйти против врага с голыми руками и надеяться, что победишь. Такое хорошо лишь в сказках. Сперва я отправлюсь к герцогу Треттини. А ты? Что будешь делать ты, сиор?
Дэйт сказал:
— Вернусь в Горное герцогство. Это мой дом, и я должен быть там.
— Чтобы погибнуть? — негромко спросил южанин. — Для этого не стоит проделывать столь длинный путь до твоего родового поместья, мой друг. Достаточно выйти на мороз голышом. Результат будет такой же, но с экономией времени и сил. Ты не представляешь, что творится за горами. Беззаконие и смерть. В некоторых провинциях начался голод, о нескольких городах говорят, что их захватили шаутты и мэлги лопаются от сожранной человечины.
Дэйт выслушал эти слова спокойно, без обиды, и негромко ответил:
— Это моя страна.
— Страны больше нет, сиор. Вы не вернете своего сюзерена, он мертв. А Эрего… убить в одиночку не получится. Но даже если удастся, вы просто разрушите оболочку, шаутты найдут новую, подготовив ее точно так же, как это проделали с мальчишкой.
— Месть — это не главное. Там осталась моя семья. Дочери.
Мильвио мягко откашлялся и, сунув руку за пазуху, извлек белый прямоугольный конверт и покрутил его в руках:
— Я позволил себе предпринять некоторые действия, не спрашивая твоего позволения. Взял твое кольцо, нашел нужных людей, отправил их к твоим дочерям.
Дэйт посмотрел на указательный палец левой руки, на котором носил простое серебряное колечко с гербовым знаком. Его пропажу он заметил давно, но даже не стал думать, что с ним случилось. Теперь выяснил.
— Я не говорил тебе, где они.
— Не говорил, — согласился треттинец. — Пришлось искать. Заверил их письмом, что ты в порядке. И хорошие люди вывезли их в Алагорию. Я назову тебе адрес в Пьине, один вельможа должен мне и пристроил их у себя. Здесь их сообщение тебе.
Конверт пересек стол. Дэйт взял его внезапно липкими пальцами, поколебался. Ему очень хотелось прочесть, но он решил оставить письмо на более подходящее время. Так что сказал:
— И снова я твой должник.
— Ну, тогда сделай одолжение. Не возвращайся в Горное герцогство. Если хочешь увидеть дочерей, отправляйся через море, на восток. Север с каждым днем все более опасен для людей. А алагорцы крепкий народ — там будет безопасно до самого последнего дня.
Воин, сцепив пальцы, напряженно думал.
— Что-то о герцогине да Монтаг слышно?
— Нет. Она была в Шаруде, где теперь горит синий огонь. Сомневаюсь, что она жива. Сомневаюсь, что вообще кто-то жив в столице.
— Мой родич. Барон да Мере. Он был в Скалзе, в замке, схвачен, как и я. Что-то о нем известно?
Мильвио с сожалением покачал головой:
— Полагаю, с ним произошли не самые приятные вещи. Та сторона расползалась по крепости очень быстро. Кроме меня и тебя оттуда успел выбежать лишь дневной гарнизон внешнего двора. Да и то они почти сразу же вступили в бой с шауттом.
— Я обещал позаботиться о его детях и моей сестре.
Треттинец прикрыл глаза на мгновение:
— Слово есть слово. Ближайший крупный город отсюда — Балк. Там у меня знакомые, расскажешь, что надо сделать, и они помогут. Если кто-то из твоей семьи уцелел.
— Тоже хочешь вывести их в Алагорию?
— Как возможность.
— Сомневаюсь, что это получится. Они хранители Драбатских Врат. И не оставят землю предков.
— Подумаем. С этим домом пора прощаться. До Балка доберемся вместе, а дальше наши пути разойдутся, сиор. Меня ждут на юге. Тебе же дорога на восток. Ты готов?
— Да.
Мильвио вышел на улицу, принес тяжелый тюк, бросил его на пол так, что в нем лязгнуло.
— Здесь одежда обычного путника. Кольчуга и секира. Собирайся. Я буду ждать в лесу. Следует послушать птиц.
Удивления Дэйт не выказал. Странный спутник вполне мог разговаривать и с птицами, если говорил с белым львом. Конечно же бывшего начальника охраны герцога терзало любопытство. Ему хотелось знать о своем знакомом хоть что-то конкретное, но расспрашивать без толку. Захочет — сам расскажет. А не захочет… Что же. Дэйт вполне довольствуется тем, что Мильвио помог ему несколько раз. Но все же окликнул его на самом пороге:
— А асторэ? Что с ними?
Зеленоглазый мечник непонимающе приподнял брови.
— Ты сказал, что искал асторэ и находил их. Настоящих, а не таких, как шаутт. Что с ними…
Южанин помолчал, словно раздумывая, следует ли ему вообще отвечать. Было в его позе нечто странное, даже надломленное. Словно перед Дэйтом стоял не молодой человек, а старик, на плечи которого возложили непосильный груз.
— Никто из них не выжил.

Морозный воздух был словно хмельное вино и кружил голову. Большой крепкий мерин из породы фихшейзских тяжеловозов без труда тащил за собой легкие сани. Дэйт, соскучившийся хоть по какому-то делу, без всяких церемоний забрал у Мильвио вожжи и правил по зимней лесной дороге, тянущейся вдоль густых зарослей старого орешника.
Иногда в ветвях возникали широкие просветы, и в эти моменты ветер дул с утроенной силой, а воин видел бескрайнее пространство немного холмистой снежной равнины. Он никогда не был в Фихшейзе, стране вечно враждебной к его народу, но не замечал никаких особых отличий от Горного герцогства. Ну, кроме отсутствия гор, разумеется.
Письмо, отданное Мильвио, теперь грело сердце. С его дочерьми все в порядке, и за долгие дни появилась хоть какая-то определенность. Хоть в чем-то. И он был несказанно рад этому. С другой стороны, его продолжала грызть вина. Жестоко сжимала острые зубы, не собираясь отступать. Дэйт знал, что он дал клятву. На нем долг и обязанности. Герцог. Его семья. И вот — все впустую.
Шаутт переиграл человека. Легко. Вызывающе легко. Он не заподозрил ничего. По глупости. И незнанию. Слышал в детстве от кормилицы десятки историй о таувинах, великих волшебниках и лунных людях, но, повзрослев, счел их глупостями. А в итоге сам оказался настоящим глупцом — не вспомнил простую вещь. Никто не вспомнил! Что огонь горит синим рядом с шауттами постоянно, а возле асторэ — только если те используют магию!
Так просто и так… сложно.
Века забвения, потеря прописных истин из-за Катаклизма и гибели знающих людей. Смены эпох. Они забыли то, чего забывать не стоило.
И вот теперь за потерю этих знаний расплачиваются тысячи ни в чем не повинных людей, ставших игрушками в лапах демонов.
Всадники выехали из-за орешника по невидимой с дороги тропинке и перекрыли путь, остановив коней в ста ярдах от них. Пятеро на невысоких мохнатых выносливых лошадках, в теплой одежде, меховых круглых шапках, с короткими кавалерийскими луками, на которых уже были наложены стрелы.
Дэйт глухо заворчал, опустив правую руку к арбалету, и, скосив глаза, посмотрел на торчавшую из-под шкуры рукоятку тяжелой двуручной секиры. Он прекрасно понимал шансы.
Никаких. Не против пятерки стрелков. Он видел, как они сидят в седлах, держат луки и как правят конями с помощью одних лишь коленей. Не грязные разбойники. Опытные ребята.
Мильвио негромко рассмеялся.
— Могу я узнать у почтенного сиора, что его так рассмешило? — негромко, в бороду, спросил Дэйт, исподлобья наблюдая за неизвестными, натягивая вожжи, чтобы придержать мерина.
— Птица рассказала мне о самой безопасной дороге. Я просто представил, что же тогда было на опасной. А вот и их друзья.
Еще пять всадников перекрыли дорогу там, где спутники только что проехали, отрезая возможность бегства.
— Попробуем поговорить, — принял решение Дэйт.
— Разговоры — это хорошо, — одобрил Мильвио. — Всегда лучше начинать с разговоров. А там поглядим, куда приведут нас слова.
Мерин остановился в нескольких шагах от конных. Те, что остались позади, неспешно приближались, пока не взяли сани в кольцо.
Один из них, по виду молодой, с заветренным открытым лицом и чуть прищуренными карими глазами, негромко произнес:
— Командир четвертой десятки Четвертой роты Третьего полка пограничной кавалерии герцогства Фихшейз, Олтан Десп. Патруль. Кто такие и откуда?
Мильвио спокойно ответил:
— Прошу прощения за откровение, но вы не очень похожи на армию, любезный сиор.
Десятник нахмурился, бросил резко:
— И все же мы армия, а не бандиты… господин. Назовите свои имена и что вы здесь делаете.
— Мильвио де Ровери, учитель фехтования, к вашим услугам. Направляюсь с севера, на родину, в Риону, по личному приглашению его светлости герцога Анселмо де Бенигно. Это мой близкий друг мастер Дэйт. Я много лет обещал показать ему Риону.
Треттинец специально опустил родовое имя Дэйта. «Да Лэнг» известно слишком многим — человек близкий к герцогу. Можно получить множество проблем на пустом месте от тех, кто совсем недавно считался врагом. И такая предусмотрительность могла только радовать.
Десятник несколько мгновений размышлял, затем произнес:
— Разрядите арбалет.
Дэйт сильно хотел сплюнуть в снег и сказать, что он обо всем этом думает. Разряжать арбалет неразумное решение. Но куда более неразумно спорить с кучей вооруженных людей.
— У него большое натяжение, а я не арбалетчик, — сказал Дэйт. — Боюсь быть неловким. Сейчас я возьму его в руки и выстрелю в снег. Так будет проще. Устраивает?
Десятник кивнул, один из его солдат тронул конские бока коленями, сместившись в сторону и чуть оттянув тетиву. Очень показательно, чтобы люди на санях правильно расценили последствия.
Дэйт выстрелил в снег, как и обещал, в пяти ярдах от себя. Бросил арбалет обратно на шкуры, слез и под взглядами воинов сходил забрал болт. Так, словно тот был необычайно ценным. Пока шел, еще раз быстро оглядел всех, приметив, что кони у них подустали. Скорее всего, десятка в пути с самого утра.
Олтан Десп перегнулся, поднял с саней секиру, положил поперек седла:
— Пока лейтенант не решит, что с вами делать, побудет у меня. Кинжал можешь оставить.
— Щедро, — буркнул Дэйт.
— Ваш меч, господин.
— Сожалею. Но у него уже есть хозяин. — Мильвио продолжал улыбаться, а к клинку даже не потянулся.
Его отказ заставил людей напрячься, с другой стороны, все видели, что южанин не выказывает угрозы.
— Похоже, вы не осознаете серьезность ситуации, господин.
— Осознаю, десятник. Но поставь себя на мое место. У вас никаких знаков различия, лишь слова, что вы солдаты.
— Вы, южане, упрямы порой до глупости, господин. Трясетесь над своими клинками, словно они самое ценное в вашей жизни.
— Мы треттинцы, сиор. Мечи — наша жизнь. И раз так понимаете нас, то должны знать, что не отдаем их по первому приказу неизвестных. Вот уж это истинная глупость.
— Глупо спорить с лучниками.
— Глупо конным лучникам бояться мечника. — Его улыбка была столь дружелюбной, а тон спокойным и приветливым, что заставляло десятника колебаться. — Я бы хотел увидеть вашего командира, сиор. Могу поклясться, что не обнажу оружие против твоих людей, если вы не нападете на нас. Но меч позволь оставить. К тому же подаривший мне его говорил, что он проклят для всех, в ком нет благородной крови моей земли.
Молодой десятник потемнел лицом, но тут же справился с собой. Холодно, мрачно, решительно кивнул, словно бы надеясь на продолжение разговора в будущем. Весь его вид говорил «ну если ты только не понравишься моему командиру, спесивый упрямец! Я за тебя возьмусь».
Тройка кавалеристов ехала впереди. По два всадника следовали слева и справа от саней, остальные замыкали маленькую колонну. Все держали оружие под рукой и поглядывали недовольно. Дэйт хотел поинтересоваться, что вообще нашло на Мильвио. Дался ему этот полуторник. Хороший клинок, бесспорно, но в столичных оружейных лавках можно было сыскать и получше. Он не стоил спора и уж тем более риска быть убитым, если бы десятник оказался чуть более вспыльчив, обидчив или горд.
Скосил глаза на треттинца, но тот совершенно беспечно подмигнул, словно не происходило ничего необычного и он только и делал, что задирал солдат на пустых лесных трактах.
Похоже, несмотря на лихой вид и разномастную одежду, это действительно были военные или те, кто раньше служил в армии. Дэйт отметил, сколь четко и точно они управляют лошадьми, как следят за местностью и «пленниками», как контролируют позиции товарищей, не мешая друг другу.
Сработанная десятка.
В полном молчании они ехали минут двадцать, пока орешник не стал гуще, а затем не разошелся в стороны, открывая большую опушку, поросшую редкими рябинами, а за ней — открытое пространство равнин, в которых и терялся путь.
На опушке было полно конных. Человек тридцать, может, сорок, Дэйт не смог всех сосчитать, но отряд оказался внушительным и как раз собирался с привала, многие уже ждали в седлах, держали поводья заводных, когда появилась десятка, осматривавшая окрестности.
К ним подошли двое. Первый — плечистый крепкий мужик, такой же высокий и кряжистый, как Дэйт. С седоватой бородой, шрамами на щеках и густыми сросшимися бровями. Второй гораздо моложе — русоволосый, поджарый, точно степной волк, с запавшими щеками, заросшими густой щетиной, и ярко-синими внимательными глазами. Тонкие губы сжаты в линию, подбородок чуть выступает, отчего с непривычки лицо кажется немного сердитым.
— Что тут, Лось? — спросил молодой, обращаясь к десятнику Олтану Деспу.
— Вот, господин лейтенант, — сказал тот, все еще зло поглядывая на Мильвио. — Нашли их в тылах, решили понаблюдать, затем проверили. Южанин отказался сдавать оружие.
— Я лейтенант Четвертой роты Третьего кавалерийского полка его светлости Эйрисл Рито. Это старший десятник Роган Лайс.
Мильвио снова представил и себя, и Дэйта, чуть поклонившись.
— Риона, значит? Риона далеко. Куда вы следуете сейчас?
— В Бал к.
Он кивнул, принимая этот ответ. Вполне честный, да и направление правильное.
— Скажите любые три слова, мастер Дэйт, — внезапно предложил лейтенант.
Воин посмотрел на командира кавалерийского отряда с понимающей усмешкой, зная, к чему эта просьба, произнес:
— Что-то не хочется.
Молчать было глупо, и это бы лишь вызвало подозрения.
Лейтенант услышал акцент, вернул усмешку, но куда более неприветливую, а старший десятник негромко заворчал, переступив с ноги на ногу, словно старый вышколенный пес, который с радостью бы бросился, да хозяин не отдал команды.
Пока не отдал.
— Из Горного, как я и думал, — сказал Эйрисл Рино. — Интересные вы путники. Треттинец и… ты, мастер. Два довольно несочетаемых персонажа вместе.
— Сиору стоило бы высказывать намеки конкретнее.
— Я и высказываю, господин де Ровери. Вы участвовали в войне, что была в прошлом году?
— Да. — Дэйт решил притянуть внимание к себе. Наемников регулярные войска любили куда меньше, и, если начнут узнавать, в качестве кого сражался треттинец, могут возникнуть куда худшие неприятности.
— И, полагаю, не на стороне Фихшейза.
Лейтенант Дэйту с каждой фразой нравился все меньше.
— Каждый из нас защищает свою родину. Мне нечего стыдиться. Я был солдатом, ты им остался. Война завершена.
— Ты защищал родину. Это достойно уважения, мастер Дэйт. Даже если мы были по разные стороны. А вы, господин де Ровери? Что защищали вы?
— Справедливость.
— Хм… Интересный ответ. Впрочем, спор в безлюдных местах о поводах пускать друг другу кровь не лучшее решение. В этом лесу и на равнине встречаются бандиты. И мародеры. Они нападают на путников, грабят фермеров, сжигают деревни. Воруют. Поэтому интерес моего десятника к вам небеспричинен. Те, кто когда-то был солдатом, пришли на наши земли и начали разорять их. Мы ловим таких бандитов и вешаем. Вороны тоже хотят есть, а мы не жестоки и стараемся находить Для них еду. Что будет, если я прикажу своим людям обыскать ваши сани? Найдется ли там что-то, забранное у одиноких путников или крестьян?
— Сиору никто не станет препятствовать. — Мильвио сделал приглашающий жест в сторону их небольших тюков.
Лейтенант кивнул старшему десятнику, предупредив:
— Только аккуратно.
Бородатый позвал двух солдат, и они перетряхнули все вещи, но, не найдя ничего подозрительного (тут Дэйт, про себя усмехнувшись, представил, что бы случилось, если бы из сумки южанина выпал какой-нибудь визжащий поросенок), сложили все обратно.
— Мой отряд тоже направляется в Балк. Будем там в поздние сумерки. Вы поедете с нами.

Рота кавалеристов сильно растянулась, передовой отряд Лося двигался в полулиге от них, а десятки не перемешивались. Всадники не обгоняли друг друга, держали походный строй и темп. Создавалось впечатление, что их лохматые лошадки в таком темпе могут идти часами. Мерин, тянувший сани, пускай более крупный и казавшийся сильнее, уже начал уставать.
За новыми спутниками присматривали. Без явной враждебности, но около саней всегда кто-то был, да и лейтенант на ярко-рыжем норовистом жеребце несколько раз подъезжал, окидывая их вроде бы равнодушным взглядом. В синих глазах была какая-то поволока, словно командир находился не здесь или его терзала болезнь.
Старуху Дэйт заметил не сразу. Она ехала позади, в самом конце колонны, и оказалась рядом на одной из кратковременных стоянок. Два солдата помогли ей спуститься, расстелили скатанную валиком шкуру, чтобы усадить, но Мильвио окликнул их:
— Пусть госпожа присядет на сани, сиоры! И вообще, она может ехать дальше с нами, будет удобнее.
Лейтенант, услышавший его предложение, спросил у женщины:
— Что скажешь, Катрин?
Та оперлась на палку и сказала странным многоголосым шепотом:
— Шансов умереть на санях у меня меньше, чем в седле. Воспользуюсь щедрым приглашением мальчика.
Она, сильно налегая на палку и немного прихрамывая, направилась к ним, и Дэйт с удивлением смотрел на нескладную фигуру старухи. Она была с ним одинакового роста, и это… несколько смущало. Мильвио спрыгнул с саней, протянул руку, чтобы помочь, но бабка легонько стукнула его палкой по предплечью.
— Без заигрываний. Знаю я вас, южан.
Рассмеялись многие, в том числе и треттинец. Обстановка стала чуть более расслабленной. Старуха села рядом с Дэйтом, даже не посмотрев на него. Следующий час она дремала, покачиваясь в такт хода мерина. А затем внезапно, прямо из дремы, подняла голову и сказала совершенно не сонным, удивительно четким и чистым голосом:
— Ветер идет.
Дэйт уставился на нее, не понимая. Особенно потому, что на равнинах уже больше часа царило полное безветрие, и мороз, кажется, даже забыл покусывать щеки и нос.
— Ветер идет, — глядя в упор на него, произнесла странная старуха, и ее веки казались ярко-розовыми, а глаза, наоборот, блеклыми, мертвыми, погасшими. — Чувствуешь?
Дэйт не чувствовал никакого намека на ветер. Даже на слабый сквознячок, и подумал, что полусумасшедшая старуха со сна забыла, на каком свете находится. Поэтому не сказал ничего.
— Чувствую, — голосом, непохожим на свой обычный сказал Мильвио и резко натянул вожжи, останавливая мерина. Сорвал правую перчатку и, сунув пальцы в рот, свистнул так, что у Дэйта зазвенело в ушах.
Всадники начали оборачиваться, придерживать коней. Десятник с обгоревшим лицом, имени которого Дэйт не знал, а чуть помедлив, и лейтенант направились к саням из головной части колонны.
Мильвио же, спрыгнув в снег, в распахнутой куртке, смотрел куда-то на юг, словно стараясь заглянуть за спокойный горизонт и увидеть, что там скрывается.
— В чем дело? — недовольно спросил Эйрисл, на рысях подъехавший к ним.
— Ветер идет, — сказала ему старуха так, словно речь шла о чем-то важном.
Фихшейзец непонимающе заморгал.
— Ветер? — недоуменно переспросил командир. — Вас взволновал ветер? Он обычен на равнине.
— Не просто ветер. Бродяга. — Ноздри у Мильвио раздувались, точно у гончей, почуявшей добычу. — И он уже близко. Отзови десятку, лейтенант. Им надо срочно вернуться.
— Тот самый Бродяга? — Обгорелый с некоторой иронией почесал то, что осталось от его уха. — А армии эйвовс ним, случайно, нет?
Дэйт первым поверил в слова треттинца. Уже привык, что тот не склонен шутить со столь серьезными вещами.
Эту легенду он прекрасно помнил. Когда из-за действий великих волшебников случился Катаклизм, то на континенте образовались Северные и Южные Смерчи — территории, потерянные для людей навсегда. Ветра, свирепствующие там, убивали любого, кто осмеливался пересечь невидимую границу. Иногда граница слабела, и тогда с бесплодных земель вырывался безжалостный путник. Бродяга. Смерть. Он рыскал по дорогам и пустошам, носился по лесам и оврагам, пока не натыкался на человека и не убивал его. А затем, насытившись, исчезал.
Раньше, в начале эпохи, Бродяга ежегодно собирал большие жертвы, оставлял вместо городов кладбища, но теперь, спустя века после Катаклизма, когда мир справился с последствиями Войны Гнева, о нем порой не слышали десятилетиями. Во всяком случае, Дэйт за всю свою жизнь не знал ни одного подтвержденного случая встречи с Бродягой. Слухов — сколько угодно. В любой таверне подобных историй навалом, а вот настоящих фактов…
Катрин, по-птичьи склонив голову, проклекотала:
— Ты знаешь, что южанин прав, лейтенант. Чувствуешь это. Кровь Летоса шепчет тебе о смерти с самого утра.
Странно, но эти не слишком понятные слова решили дело.
— Смолистый. Всем горнам сигнал: «Срочно назад!», «Опасность!» — отрывисто приказал Эйрисл, и десятник, не привыкший оспаривать команды, направил коня прочь, выкрикивая распоряжения.
— Ничего не вижу, — произнес Эйрисл, все еще сомневаясь. — Вы уверены?
— Отчего же вы мне верите, сиор? — Мильвио все так же смотрел на горизонт, его кулаки были сжаты.
Тот, скрывая истинную причину, холодно ответил:
— Лучше ощутить себя дураком из-за сказки, чем из-за смерти людей. Я за пару дней увидел много того, чего не может быть. Что нам следует сделать?
— Соберите весь отряд вокруг саней. Спешьтесь. Коней надо стреножить и укрыть им головы. И никому не разбегаться, чтобы ни происходило. Объясните солдатам: как бы страшно не было — не бежать.
Запели три кавалерийских горна. В первый раз вразнобой, затем хором, слитно. Снова и снова. Тревожно и звонко. Звук полетел над снежной равниной туда, где рассыпались черные точки — десятка Лося.
Дэйт, покосившись на старуху, тоже спрыгнул на снег, спросил у Мильвио:
— Он может пройти мимо?
Усмешка на лице южанина походила на гримасу боли.
— Когда здесь столько людей? Нет. Он летит прямо к нам.
— Я могу как-то помочь?
— Просто выживи. А для этого вернись назад.
Горны продолжали петь, черные точки дрогнули, остановились и начали обратный путь. Солдаты стягивались к саням, и Дэйт встал рядом со старухой. Она с меланхоличным видом сидела, поджав под себя ноги и укрыв плечи теплым одеялом, которое бесцеремонно вытащила из тюка Мильвио. На лице у нее застыло скучающее выражение, словно ровным счетом ничего не происходило, хотя именно она первой упомянула о ветре.
— Это убийца, — внезапно наклонившись, прошептала она ему. — Хороший убийца. Созданный для того, чтобы прореживать армии. Талантливая работа молодого мага. Он спустил его с поводка в год, когда они стали проигрывать и армии Скованного теснили их, откидывая все дальше и дальше на восток. Спустил, точно голодного карифского кота, а после сам ужаснулся тому, что сделало его создание.
Старуха обвела рукой равнину, сказав тоном, от которого даже у него, человека много чего повидавшего и не дрогнувшего перед шауттами, по спине пробежали мурашки:
— Поля алых костей. Груды. Они лежали там даже спустя века. Люди умерли страшно, съеденные заживо жесткосердным ветром, от которого отвернулся хозяин.
— Тион?
Она закудахтала тонко, и из ее левого слезящегося глаза по морщинистой щеке скатилась слезинка. Старуха этого даже не заметила.
— Тион? Нет. Тион обладал куда более редким талантом, чем опасные игры с ветром. Ветер всегда принадлежал Войсу.
Черные точки уже не были точками. Всадники мчались во весь опор.
— Интересно. — Безумная бабка усмехнулась краешком рта. — Очень интересно, как пройдет эта встреча. Узнает ли кот того, кто когда-то поил его молоком и грел у себя за пазухой? Узнает после того, как хозяин отказался от него, а после лишился всего?
Дэйт перестал слушать ее бредни. В нем все же проснулась тревога, и он то и дело бросал взгляд на снежное поле и спешащую назад десятку, пока вокруг собирались солдаты. Он стал помогать им с лошадьми, Мильвио тоже не остался в стороне.
— Горнистам продолжать! — гаркнул Эйрисл. — «Самым быстрым темпом!»
Они были все ближе и ближе. На снежном белом поле, на котором никто не замечал и слабого дуновения.
— Не успеют, — едва слышно сказала старуха, и Мильвио печально сказал:
— Нет.
— Поможешь им?
— Если я уйду, у вас не будет и шанса.
Бабка кивнула, принимая ответ, а Дэйт еще подумал: «О чем они вообще говорят?!»
Это случилось, когда всадникам оставалось преодолеть последние четыреста ярдов.
— Там! — взлетевшим голосом закричал стоявший недалеко от Дэйта солдат с пушистыми ресницами. — Там! И вправду ветер!
Словно два острых плавника хищных рыб стали резать равнину. Снег, подхваченный внезапным порывом, поднимался вертикально вверх и несся наперерез скачущим. Выглядело это немного странным, но… совершенно неопасным.
Все изменилось в мгновение. Вихрь преодолел расстояние до всадников, и Дэйт пораженно моргнул, просто не понимая, что он сейчас видит. Вот были люди и кони, а вот их нет.
Исчезли.
Вместо них в воздухе остался лишь миллиард драгоценных камешков, рубинов, сквозь которые светили солнечные лучи. Кто-то потрясенно ахнул, возможно восхищаясь невероятной, неожиданной красотой. Несметным богатством, достойным сокровищницы любого герцога.
Дэйту пришлось прищуриться, так ярко сияли камни, только что бывшие людьми и конями.
А затем вихрь, словно опытный игрок в мяч, небрежно, с презрением к более слабому сопернику, понимая, что, даже дав фору, выиграет, швырнул рубины в людей. Никто из них не успел среагировать, отвернуться, закрыться щитами, так быстро все произошло.
Рубины, рухнувшие на них, должны были превратить тела в решето, но лишь обдали горячим, взрываясь на лошадиных шкурах, одежде, лицах и коже алыми каплями с запахом железа.
Кровавая капель окрасила снег вокруг красным, заставив его впитать жертвенную влагу и слабо задымиться на морозе, отдавая тепло. Лошади, почуявшие запах смерти, забеспокоились, и солдаты закричали, повисая на поводьях, пытаясь сдержать животных.
А после пришел злой ветер.
Сперва он, точно волк, играющий с отарой перепуганных овец, описал несколько кругов, а затем, выбрав жертву, бросился. Это был словно удар боевого молота в тягучем кошмаре. Взвыли тысячи шауттов, яростные и безумные, оглушающие, внушающие ужас. С воем пришел смрад гниющей плоти, стали, крысиного дерьма и нечистот. Столь зловонный и тяжелый, что остановилось не только дыхание, но и сердце.
Дэйт видел ветер, словно тот был материальным. Белые тяжи с пепельными хвостами, точно рой шершней, развевающиеся волосы утопленниц. То и дело, будто в замедленном сне, появлялись в нем когтистые старушечьи лапы, искаженные в гневе уродливые молодые лица. Он менялся, был нестабилен и чередовал облики, как умелый игрок в карты комбинирует расклады. Вот воющий волк, вот разгневанная дева, свирепый вол и жуткий скелет. Герцог, ребенок, дикий кот, воин, вор, орел, мертвец, саранча. Они все были разными, но их объединяло одно — ярость, ненависть, желание убить.
Дэйт успел заметить, что Мильвио с решительным лицом делает шаг вперед, вскидывает вверх раскрытую левую ладонь, словно пытается остановить рухнувший небесный купол.
Два жеребца, обезумев от ужаса, рванулись, повалили держащих их солдат, потащили за собой, но люди соображали быстро и выпустили поводья. Ветер коснулся вырвавшихся из круга коней, взметнул высоко. Так высоко, что один улетел вертикально вверх, сразу же превратившись в едва различимую кляксу. Другого же Бродяга вернул назад, придержал над землей, не давая разбиться в лепешку, и, красуясь перед зрителями, объял. Словно тысячи насекомых с маленькими челюстями набросились на несчастное животное, сорвали шкуру, за секунду съели плоть, оставив ослепительно-белый скелет, разобрали его на фрагменты, перемололи, всосали костяную муку и с насмешкой плюнули в людей рубиновыми каплями.
Искаженное лицо призрачной молодой женщины оказалось прямо рядом с Дэйтом, что-то резко дернуло его назад, схватив за пояс, и он отшатнулся, упал на сани, а женщина, обратившись д’эрвин’емом, пронеслась мимо.
Катрин, спасшая воина, вновь застыла в неподвижности, лишь чуть склонила голову, следя за Мильвио, а по ее щекам медленно стекали капли чужой крови.
Другим повезло меньше, чем Дэйту. Сизый вихрь зацепил руку солдата с пушистыми ресницами, и она как будто попала между двух мельничных жерновов.
Р-рр-раз — и от локтя до кончиков пальцев лишь белые кости. Крик захлебнулся, Эйрисл, оказавшийся рядом, подхватил раненого, а вихрь уже метался на другой стороне группы, оторвав голову еще одному воину и пробив в корпусе лошади сквозную дыру. Высосал через нее сердце, выдернул внутренности, раскидав в стороны.
Он играл. Забавлялся. Был сыт, но все еще жесток и не собирался уходить.
Все произошедшее заняло лишь с десяток секунд, показавшихся им вечностью. Бесконечной встречей с шауттом, истязающим жертву.
А затем ветер оказался перед Мильвио.
Лицом к лицу.
Бросился на него, раскинув когтистые лапы, споткнулся в нескольких дюймах от раскрытой ладони и остановился, неуверенный. Все так же воя, но уже не двигаясь. А потом внезапно стих, и Дэйт видел его лишь как дрожащее марево, лежавшее у ног южанина.
— Хватит. Довольно, — сказал треттинец Бродяге, а после, совсем тихо: — Прости.
И ветер распался на несколько легких сквознячков, серебристыми ящерками юркнувших между лошадиных ног и исчезнувших. Рассеявшихся среди алого снега и потрясенных, еще не пришедших в себя людей.

Глава девятая
ГОРОД ШЕПОТОВ

Любые советы, любые наказы, любые предостережения — слабеют со временем. Исключений я не знаю.
Шестеро прокляли Аркус и земли, что на сотни лиг раскинулись вокруг него. Они запретили ходить туда, ибо это пробуждает тьму.
Но шли века и…
Люди всегда одинаковы. Они тянутся к запретному, стоит лишь страху ослабить оковы.
Кто-то идет ради новых территорий, кто-то за богатствами, а кто-то из простого любопытства, показной храбрости или глупости. Первый известный мне случай, когда земли юга Единого королевства, сейчас называемые герцогством Треттини, решили вновь освоить, относится к прошлой эпохе. Король, имя которого давно забыто, направил отряд в десять тысяч человек, чтобы изучить, исследовать и принять под корону все, что будет найдено. Он не слушал даже возражений волшебников, и люди его сгинули. А потом и он сам. А потом и Единое королевство. В нашу эпоху также предпринимали попытки изучить пустоши. Герцоги Треттини, искатели сокровищ, авантюристы, дураки и ученые из Каренского университета. Те, кто ходил вдоль границы, вернулись, не найдя ничего интересного. Те, кто забирался далеко — не возвращались никогда. Несколько раз, в темные годы, из этой земли являлась тьма, обликов которой я здесь не перечислю. Она напоминала нам, что слова Шестерых все еще верны — лучше не беспокоить Мертвые земли, забыть туда дорогу. Тогда, возможно, и они не будут беспокоить нас.
Из исследований земель, называемых герцогствами. Книга пятая. Герцогство Треттини

Лавиани развязала веревку на поясе и стянула через голову опостылевшее, но вполне хорошо послужившее одеяло. Рубашка липла к спине, было жарко, как в тигле, и из ярко-охряной, кое-где ядовито-желтой голой земли, из-под камней, из трещин, разломов, невидимых щелей и из-под каждой кочки тоже — то и дело совершенно неожиданно вырывались клубы пара.
Белого, сизого, даже оранжевого. Разумеется, горячего. А иногда обжигающего, настолько кипящего, бьющего под давлением так сильно, что попади под его струю — и вареное мясо тут же слезет с костей. Пар клубился, поднимался, бурлил вокруг них, словно облака, но едкие, пахнущие то тухлыми яйцами, то серой, то чем-то совсем незнакомым.
Они шли, буквально увязая в пару, как муха вязнет в липкой паутине, радуясь, когда налетавший ветер резал его на слои, пытаясь пробить.
— Вот и твой вулкан, рыба полосатая, — буркнула Лавиани.
Шерон, старавшаяся дышать неглубоко, вопросительно посмотрела на нее.
— Черные кристаллы на побережье. Ты говорила, что взорвалась гора. Вот где-то здесь она и взорвалась. Чуешь ее дух? Так воняют бродячие вулканы Соланки, уж я-то их запах хорошо помню.
— Отсюда до моря довольно далеко, — засомневался Тэо.
— Ну так и гора не кучка коровьего навоза. Уж если метнет взрывом — так на лиги.
— Что здесь случилось? — Бланке приходилось идти еще более осторожно, чем прежде. Она слышала, как кипит вода в лужицах, иногда чувствовала горячее смрадное дыхание на своем лице и тепло земли через подошву ботинок.
— Катаклизм, — услышала женщина голос акробата. — А может, гнев Шестерых упавший на Аркус, поддержавший Вэйрэна. Магия исказила землю.
— И заставляет ее вонять, словно отрыжка пьянчуги. — Лавиани сунула руку под рубашку, почесала саднящую спину. — Что?
— Мертвый недалеко от нас. — Шерон смотрела куда-то вправо, за кратеры с бурлящими лужицами, расположившиеся на земле, точно оспины на лице.
— Мне поискать его или он сам придет, чтобы я не утруждалась? — Сойка на всякий случай положила ладонь на рукоять фальчиона.
Указывающая чуть прищурила глаза, и Лавиани махнула рукой:
— Шутка не удалась. Ладно. Идем поглядим.
Человек лежал на боку, поджав под себя ноги. Лавиани, перевернув его, узнала контрабандиста, с которым торговалась на берегу.
— Его убили? — спросил Тэо, не спеша приближаться к телу.
— Нет, рыба полосатая. Пар ударил вон оттуда и обварил его… Сварил заживо. Дурная смерть.
— Любая смерть дурна, — негромко произнесла Шерон.
— Кто я такая, чтобы спорить с той, кто может ее подчинять своим желаниям, — пробормотала Лавиани, присаживаясь на корточки перед телом и запустив руку мертвецу под рубаху.
— Что ты делаешь? — нахмурился акробат, наблюдая, как женщина неспешно и обстоятельно проверяет каждый из карманов.
— Сорок марок, попрыгун. Сорок, дери их шаутты, увесистых монет, которые я заплатила этим прощелыгам за проезд. Как по мне, так они не выполнили условий сделки, и я имею полное право вернуть деньги назад. Хотелось бы, конечно, с процентами, словно ринийский ростовщик, но придется довольствоваться тем, что есть. И не надо этих твоих неодобрительных взглядов. Ты не один из Шестерых.
— Да я ничего не говорю.
— Вот и не говори. — Она поднялась на ноги и, немного подумав, вытерла ладони о скатанное в валик одеяло, прикрепленное к ремню. — Проклятье! У него нет моего золота. Ну, ничего. Где один покойничек, там рядом и второй. А коли мы нашли второго, так и за третьим дело не заржавеет. Следы свежие, они опережают нас часа на два, не больше.
Они покинули дымящуюся местность с бурлящими грязевыми лужами, спускаясь все ниже и ниже, словно бы по слабо наклоненному столу. Земля все равно оставалась теплой и продолжала дышать жаром. Мягко и тяжело, словно задремавший больной, пытавшийся справиться с лихорадкой.
— Странная местность, — сказала Шерон.
— Это последствия, — глухо произнес Тэо. — Последствия выбора Вэйрэна и гнева Шестерых.
Все было перемолото. Разбито. Перемешано. Вмято. Оплавлено. Разорвано. Перетянуто и раскидано. Словно кто-то огромный, куда больше гиганта, которого они встретили, лупил огненным молотом без всякого разума, и следы этих ударов лежали перед путниками.
Вся местность оказалась усеяна воронками, в самую маленькую из которых мог легко поместиться двухэтажный дом. Даже спустя века земля оставалась оплавлена и кое-где блестела матовым темным стеклом, на котором не задерживались ни пыль, ни песок и не росли никакие растения. Один из ударов угодил в высокую скалу, под углом срезал ее вершину, как нож срезает кусок ветчины, и эта часть съехала вниз, рухнула в долину, перегородив ее, споря размерами с замком.
Им пришлось больше часа идти до нее, а затем искать путь, чтобы миновать преграду. Там, где «нож» коснулся камня, поверхность стала идеально ровной и зеркальной. Тэо провел по ней рукой и сказал:
— Более скользкая, чем лед. По ней можно было бы катиться, не лежи она на боку.
За скалой начиналось и вовсе не вообразимое. Долина вздыбилась и лопнула, как гнойник, зияя колоссальным кратером, разбросавшим по округе черные граненые кристаллы, но не такие, как на побережье, а большие.
Очень большие.
Тут все обладало размерами, словно бы желающими поспорить с самим понятием «огромный».
— Это как? Это вообще как,  рыба полосатая? — мрачно спросила сойка, глядя в сторону кратера.
Из него потоком поднималась ярко-изумрудная вода и терялась в небе, исчезая без следа. Водопад наоборот.
Тэо, потянув носом воздух, сказал осипшим голосом:
— Магия асторэ.
— Да ну? — Лавиани не испытывала никакого почтения. — А эти камни? Да. Вон те. Величиной с вола, что притворяются воробушками и порхают туда-сюда, все время меняя направление? Тоже асторэ постарались?
— Не знаю. Это остатки магии очень древней, она едва ощущается.
— Едва ощущается… зато отлично просматривается. Слушайте, следы ведут туда, прямо через это безумие и… я в растерянности. Кажется, у меня получилось нанять придурков, полностью лишившихся разума. Что их туда гонит? Вот через это все? Да еще с такой скоростью? Они уже много часов не отдыхают, потому мы никак не можем их догнать. Я бы на месте ублюдков развернулась и задала стрекача. Как можно дальше от такого.
— Или кто гонит, — произнесла Бланка, доселе молчавшая и дышавшая тяжело.
— У тебя есть предположения? — повернулась к ней Шерон.
— Статуэтка. Я чувствую ее все это время, и сейчас она не такая, как раньше. Словно ей надо туда.
— Куда?
— Туда. — Женщина мотнула головой вперед. — Люди идут, куда она хочет, а думают, что хотят они. Но принимает решение за них кто-то другой. Поэтому моряки и не сворачивают, спешат напрямик.
— С нами такого эффекта не было.
Госпожа Эрбет растянула губы в холодной улыбке:
— А мы так похожи на обычных людей? Вы — точно необычные. А я… не знаю, что я такое. Или же здесь, рядом с Аркусом, другие правила. Могу поручиться, что она заставляет их идти вперед, спешить. Тащит на невидимом поводке, словно псарь нерадивую собаку.
— Собаку? — Лавиани сморщила нос. — Скорее уж тупую овцу на заклание. Вот только хотела бы я знать, кто мясник. И еще… в очередной раз предлагаю забыть об Ариле и отправиться обратно. Уверена, наш новый высокий друг без проблем пропустит через свои земли. Забудем это путешествие как странный глупый сон. Что? Нет? Ну и дураки. Возможно, она тащит и вас — всех троих, а вы просто не замечаете этого… Подумайте о таком варианте.
Множество тонких, с нитку, ручьев, теплых и пахнущих горячим металлом, сливались в более крупные, а затем незаметно для глаз превратились в реку с рыжеватой водой. Она лентой петляла через очередную долину, край которой скрывала слабая сизая дымка. Там, за ней, угадывалось нечто, имеющее форму, но расстояние оказалось слишком большим, чтобы Тэо мог разобрать в этих призраках хоть какие-то знакомые детали.
Река стала настолько широкой, что частенько приходилось держаться скалистых отвесных отрогов, цепляя их плечами, перелезать через лежащие на заросшей тропе камни и идти очень медленно, что порядком раздражало Лавиани. Она не позволяла им остановиться, велела есть холодное мясо на ходу, желая как можно скорее покинуть это место.
— Нечего нам делать на развалинах Аркуса.
— Сомневаюсь, что мы идем через места, где был древний город, — возразил ей Тэо.
— Да ну? А чего тогда тут все так перепахано? Точнее, перерыто, словно позабавились безумные кроты с огненным дыханием? Город перемололо, камня на камне не осталось, сами же мне говорили.
— Мы не успеем. — Шерон не стала спорить, был здесь город или нет. — Идем целый день, лучше остановиться до наступления темноты.
Лавиани скрипнула зубами, упрямо не желая признавать правоту слов указывающей.
— Ты могла облегчить нам жизнь. Прямо там, на берегу, — наконец произнесла она.
— Да? — небрежно спросила указывающая.
— Отчего ты не послала за ними с десяток твоих слуг? Все было бы гораздо проще.
— Возможно, просто не пришло в голову.
— Только не тебе. Вот я об этом как-то не подумала, хотя столь рациональное решение лежало прямо перед нами. Перед тобой. Так в чем же дело?
Бланка, слушая их разговор, лишь поджала губы, явно не одобряя сойку, но та была не из тех, кто отступал.
— Не хотела использовать мертвых, — не стала отрицать Шерон.
— Шаутт меня дери! Ты некромант! У тебя в крови использовать мертвых! Чем эти покойники из-под воды, что доволокли нас до берега, отличаются от того же Ярела?!
— Ярел это заслужил. А они нет.
— Рыба полосатая, девочка! Этим покойникам сотни лет. Ты беспокоишься о мертвых, которых давно никто не помнит.
— Я помню! И я не стану использовать их по любому своему капризу.
— Капризу?! — возмутилась сойка. — Этот, как ты называешь его, «каприз» стоил нам нескольких дней погони, потери сил и совершенно неизвестно, к чему он нас приведет. Если думать рационально…
— Нет, — отрезала Шерон холодным тоном. — Это опасно. В первую очередь для меня. Мильвио предупреждал о таком. Нельзя использовать силы смерти бездумно, иначе изменишься слишком сильно. Ты не представляешь, как они ненавидят меня, как желают, чтобы я перестала их мучить, подарила покой. Это постоянное напряжение, ожидание, что не справишься, что они бросятся на тебя или на тех, кто рядом с тобой, стоит лишь допустить малейшую ошибку. Я не желаю такого. И не поступлю так без очень большой необходимости.
Лавиани уже открыла рот, чтобы привести следующие аргументы, но заметила, как Тэо качает головой, и махнула рукой.
— Ладно. Чего уж теперь жалеть. Вот. Здесь остановимся.
Ночь они провели во влажном, покрытом галькой коротком распадке между скалами и рекой.
Сойка растолкала их еще до рассвета, пребывая в дурном настроении.
Шли осторожно, пока небо бледнело, затем розовело, а после колебалось, не зная, что выбрать — голубой или серый. С севера наползали низкие облака, грозящие привести за собой стада туч, куда более многочисленные, чем овцы безымянного гиганта, оставшегося далеко позади.
День обещал быть не менее трудным, чем прежние.
Все так же вдоль берега широкой реки, вольготно растекшейся по безымянной долине, появившейся после войны прошлого. Несколько часов они молчали, ничего не говоря друг-другу, слушали лишь шум немного ускорившейся воды в русле, свое дыхание, да стук камешков, то и дело выкатывающихся из-под подошв.
Тэо, ведший Бланку, негромко сказал себе под нос:
— Хм.
Лавиани оглянулась через плечо, хмурясь, но и не подумала спрашивать, к чему это «хм» относится. Много чести.
— Хм… — вновь раздалось за спиной, а затем шаги смолкли, когда он остановился, и вместе с ним остановилась Бланка, радуясь этой недолгой паузе.
И опять она проигнорировала его, слыша через некоторое время, как двое продолжили путь. А затем резко замерла, крутанулась и сказала со злостью, хотя удивления в ее голосе было ничуть не меньше:
— А ну, перестань со мной играть, мальчик! Оставь эти цирковые фокусы! Что ты сделал?!
Шерон переводила недоумевающий взгляд с одного на другого, не понимая, что происходит.
Тэо негромко и чуть смущенно кашлянул в кулак:
— Там, в Шой-ри-Тэйране я видел много снов. Обычных. А еще тех, что показывали прошлое. И тех, что учили или пытались это сделать. Эйв умер слишком рано, чтобы я понял все, но иногда сны возвращаются фрагментами картинок. И внезапно я начинаю понимать, вот как сегодня.
— Что. Ты. Сделал.
Он очень осторожно улыбнулся уголком рта:
— Скажи мне сама.
Лавиани смерила его холодным взглядом, повела плечами, словно внезапно ее покрыли мурашки, и произнесла тоном совершенно недружелюбным:
— Я перестала тебя чувствовать. Внезапно. Резко. Не так, когда ты уходишь от меня далеко. А разом. И это довольно болезненное ощущение, словно дали в зубы, Попрыгун. Тебя нет. Асторэ нет. Нет больше ненависти и раздражения из-за твоего присутствия. Ни малейшего.
— Значит, получилось. Ты больше не чувствуешь мою метку.
— Мы уже когда-то говорили об этом! — фыркнула та. — Я чувствовала не метку, а твою кровь асторэ.
— Нет. Ты ошибаешься, — мягко ответил он. — Таувины находили и убивали асторэ столетиями. И многим из нас пришлось забыть себя, стать людьми, скрыться, отказавшись от магии. Магия — это метка той стороны. Без нее нас гораздо тяжелее найти таким, как ты. Поэтому не нашли Арилу и она жила среди волшебников. Была рядом с Нэко, а та, прежде чем погибнуть у Мокрого Камня, являлась одним из сильнейших таувинов своего поколения. Нэко ничего не почувствовала.
— Ага, — скучным тоном протянула Лавиани, которую тяжело было сбить с намеченного. — Или она не сочла нужным прикончить Арилу, как я не сочла нужным избавить свет от Тэо Пружины. Кроме меня должны же быть в мире добрые люди?
— И все же это так. Арила пробудилась, когда коснулась перчатки Вэйрэна, как это случилось со мной. Проснулась старая кровь, пелена, защищавшая нас от рыцарей света, пала.
— И теперь ты ее восстановил. Ну, очень умно, чего уж тут, рыба полосатая. Вдруг сейчас на тропинке мы встретим еще одного таувина.
— Мне надо было проверить. — Он пожал широкими плечами. — Если не сделать что-то сразу, то сны забываются. Ну теперь ты будешь куда меньше раздражаться.
— Не жди от меня такого, — посулила та.
Шерон подошла к акробату и закатала рукав его рубашки, увидев красный смазанный развод на полупрозрачной коже предплечья.
— Малая потеря. — Он осторожно высвободил руку из холодных пальцев девушки. — Всего несколько капель не отправят меня в сон. И это того стоило.
— Как скажешь. — Шерон сунула руку за пазуху жилета из овечьей шерсти, извлекла тонкую булавку, сделанную из рыбьей косточки, и, стараясь не уколоть друга, воткнула ее в воротник рубашки акробата. — Не потеряй. Раз Лавиани больше не чувствует тебя, хоть я буду знать, где ты находишься.
— Опять книга старой ведьмы? — Сойка скривилась. — Для меня тоже такая есть?
Шерон молча сунула руку под жилет, но остановилась, увидев жест убийцы Ночного Клана.
— Даже не думай! Вот в чем я не нуждаюсь, так это в твоей опеке, девочка. Не желаю цеплять на себя поводки.
— Это удобно.
— Не для меня.
— Но…
— Еще раз — нет. Если ты можешь найти косточку, то и другие смогут. И не надо спрашивать кто. Шаутт его знает. Великий волшебник, асторэ, таувин… кто там еще? Один из Шестерых. Не желаю, и все тут.
— Ладно. Бланка?
Рыжая склонила голову:
— Я больше не хочу теряться. Будь любезна.
Лавиани, хмурясь, смотрела, как госпожа Эрбет получила на свою одежду рыбью косточку.
— Человеческая-то небось была бы лучше, а? Ладно… давайте перебирать ногами. Я плохой следопыт, а на гальке так и вовсе ничего не вижу. Сегодня я планирую покончить со всей этой утомительной беготней.
То, что впереди обрыв, им подсказала река. И шум. Первая внезапно ускорилась, был заметен наклон долины, не слишком-то уж и резкий, а второй — нарастал. Скалы вздымались перед ними едва ли не вертикально, свободное пространство нашлось лишь там, где падала вода, и Лавиани, изучив тропу, повела их в тенистое холодное ущелье, уходящее вправо.
Не ущелье. Каньон, выточенный в породе протекающим на дне ручьем, сейчас полноводным из-за прошедших дождей.
Сойка коснулась пальцем грязи, в которой отпечатались следы ботинок.
— Свежие.
Спутники прошли не больше двух сотен ярдов, когда впереди возник свет — и они очутились на пологом склоне, водопад теперь был слева и не рокотал, а лишь приглушенно ворчал, сбрасывая желто-оранжевые, пахнущие горячим металлом воды вниз. Перепад высоты в том месте оказался не самым большим, ярдов десять, и вода низвергалась в огромное ржавое озеро, растекающееся внизу и уходящее за горизонт, куда-то на запад, к мглистым горным кряжам.
Но никто из друзей не смотрел ни на водопад, ни на озеро. Их внимание привлекло кое-что другое, и они хранили потрясенное тяжелое молчание, не спуская глаз с открывшегося перед ними зрелища.
Бланка из-за затягивающейся тишины, давящей на нее, тревожной, нервно переступила с ноги на ногу и спросила шепотом, словно опасаясь разрушить нечто хрупкое и очень важное:
— Что случилось?
— Город, — односложно произнесла Лавиани.
— Аркус, — Тэо не находил слов, — какой же он… Никогда не видел ничего подобного.
Однажды цирк Пружины, путешествуя из Велата в Шаруд, встал у великого ледника, бронированным голубым полозом слезшего с гор в плодородные долины юга, разрезая землю тяжелым телом. Он отвесной стеной возвышался над миром, проигрывая лишь вершинам, что рождали его, и обрывался тупой головой в воду, что тоже когда-то была его телом. И тогда акробат увидел, как синяя глыба оторвалась от ледника, подняв волну. Сперва не очень-то и большую, но с каждым мгновением, что она ползла, набирая ход, росла, поднимаясь… все выше, выше… пока, возле самого берега, сверкнув ослепительно-белым гребнем, не вскинулась на чудовищную высоту, обрушившись на все, до чего могла дотянуться.
Аркус — был этой самой волной. Но во сто крат более высокой и в тысячу крат белее. Даже в свете тусклого зимнего солнца на его белизну было больно смотреть, словно и не было между ним и людьми, что пришли к его стенам, разделяющих их тысячелетий.
— Словно это город гигантов, — наконец выдавила Лавиани. — Слишком все… большое.
Тэо был с ней абсолютно согласен. К примеру, алагорцы славились своими укреплениями: стены Алой крепости Пьины считались неприступными, поднимаясь отвесно вверх, сложенные из красного камня, на закате бордового, точно запекшаяся кровь. Цитадель ни разу никому не удалось захватить. А за сотни лет пытались многие. Дагевар, Нейкская марка, бароны Лоскутного королевства, Накун, Ириаста, Фихшейз и Треттини. Акробат помнил это величайшее строение времен Единого королевства, построенное таувинами на перекрестке путей, чтобы укрепление защищало побережье от набегов мэлгов и даже шауттов.
Но Алая крепость Эпохи Процветания была ничем по сравнению с белым городом Эпохи Света. Эпохи, когда Шестеро ходили меж людей, Битвы на бледных равнинах Даула не случилось, Вэйрэн не пал, а Мальт и Моратан все еще были живы. Стены, словно выточенные из слоновой кости, поднимались на высоту триста ярдов, а башни, что стерегли их, еще выше, довлели над любым, кто осмелился бы пойти на штурм, еще на сто ярдов.
— Гиганты его строили вместе с людьми, — ответила Шерон, ощущая в животе странный холодок. — А еще использовалось волшебство. Очень много волшебства. Это был великий город, до тех пор пока он не соблазнился речами асторэ, возжелавшего справедливости, мести и возвращения магии.
Они находились выше стен, на горах, которых не было, когда уже стоял Аркус, а потому видели все. Город, квартал за кварталом, улица за улицей, проспект за проспектом начинался и… не кончался. Уходил за горизонт, сливаясь, превращаясь в неровное снежное поле.
Самый большой из городов, что когда-либо видел Тэо. Больше Пубира, Рионы, Ринии и… даже Талориса.
Бесконечный и совершенно пустой.
Всеми забытый.
Мертвый.
Дома возвышались, словно муравейники над лесными полянами. Самые низкие в четыре этажа. Остальные выше. Гораздо выше, чем сейчас строят. Над домами нависали башни. Столбы слоновой кости, уходящие к облакам, касающиеся их шпилями. До самой большой отсюда было несколько лиг, но все равно ее чудовищные размеры заставляли трепетать от восхищения и ужаса.
— Как… — Шерон сглотнула, чувствуя, что горло сжимается помимо воли. — Как же они такое строили? Даже с помощью волшебства?
— Шестеро еще оставались в нашем мире, — глухо-произнес Тэо, рассматривая странное переплетение камня между собой, выступы, тяжи, острые грани. — Они учили и создавали. А уйдя, забрали с собой слишком много знаний. Такое не повторил никто из великих волшебников.
— Повторил, — возразила Шерон. — Мильвио говорил, что повторил. Города Савьята, Давора и Соланки были не менее прекрасны. Пирамиды Первых Королей в Элби. Да много чего еще, стертое Катаклизмом.
— Три тысячи лет прошло. А башни и стены Аркуса стоят. Даже не покосились, не накренились, не рухнули.
— Жаль, я не могу видеть, — вздохнула Бланка, и в ее голосе прозвучала настоящая печаль.
— Меня больше интересует вот это. — Лавиани ткнула пальцем в очень приметную вещь, которая конечно же не укрылась от внимания ее товарищей. — Как вам такое?
«Это» больше всего походило на то, как если бы ребенок на белом листе начертил линию черным грифелем.
Огромный ребенок на огромном листе огромным грифелем. И бумагой здесь стал сам Аркус.
Широкая, в четверть лиги, полоса начиналась на соседней вершине, спускалась в долину и рассекала город с юго-востока на северо-запад. Там, где она пролегала, не было никаких зданий, лишь черная обугленная поверхность, желоб, словно бы оставшийся от брюха проползшего здесь объевшегося человечины дракона.
— Магия, — негромко произнесла Шерон.
— Магия, — противным голосом передразнила Лавиани. — Да уж я понимаю, что не простой пожар. Вот он какой, гнев Шестерых?
Указывающая внимательно посмотрела на нее:
— Ты кажешься разочарованной.
— О! Конечно, грандиозно выглядит, не спорю. В наши времена подобное устрашило бы любой город, любую армию. Рыба полосатая! Да герцоги, зная о таком, должны были бы трястись у себя в спальнях да мазать мимо ночных горшков. Но в то время… ты глянь. Разрушения есть, хотя по сравнению с размерами города — капля в море. Такое впечатление, что Шестеро просто хотели напугать жителей.
— Четверть лиги в ширину, а в длину… в длину, может, и все десять. Это тысячи погибших.
— И десятки тысяч уцелевших. — Сойка не дала себя сбить с толку. — Довольно слабо для гнева на врагов, поддержавших Вэйрэна. Скорее предупреждение.
Тэо посмотрел на путь, который им предстоял, мысленно прокладывая дорогу среди камней покатого склона, и произнес несколько отвлеченно:
— От тех времен остались одни сказки. Но в них говорится, что жители оставили Аркус еще до того, как случилась Битва на бледных равнинах Даула. Оставили все, кто мог и желал. Ушли далеко на север, там, где потом возник Летос. А остальные встали под знамена Темного Наездника, вместе с асторэ, гигантами и другими.
— Какими другими? — не поняла Лавиани, но Тэо покачал головой, не представляя существ из той эпохи.
Мир забыл слишком многое, чтобы быть уверенным хоть в чем-то, особенно если речь идет о столь стародавних временах.
— Ты сможешь найти их?
Сойка поняла, что он спрашивает о беглецах.
— Я не следопыт, — в который раз повторила женщина. — Пока — они старательно оставляли отпечатки своих башмаков, но что будет в городе — я не знаю.
Лавиани повела рукой, словно желая охватить все пространство:
— Здесь можно прятаться даже от шауттов. Залезть на вершину какой-нибудь башни, и тебя в жизни никто не найдет. Но мне-то зачем стараться? Вроде и ты, и наша леди прекрасно ощущаете статуэтку. Вы и ищите.
— Они там, — сказала Бланка, продолжая видеть, как во мраке то и дело вспыхивает серая искорка. — Я чувствую ее. Там.
Ее палец указал куда-то на северо-восток, за ряды зданий, циклопические нагромождения камня и пронзающих небо алебастровых стрел.
— Как же я обожаю нашу веселую странную компанию, рыба полосатая! — проворчала Лавиани и первая начала спускаться вниз.
Город, насчитывающий три тысячи лет, ждал тех, кто войдет в него. Первых людей в новой эпохе.
«Ну или вторых, — поправил себя Тэо. — Моряки уже пришли».
Стены возвышались над ними, закрыв собой солнце, и акробат с трудом представлял, как он с друзьями выглядит, если бы кто-то смотрел на них сверху. Очень-очень маленькими.
В арке ворот, толстенные густо-зеленые створки которых до сих пор держались на массивных петлях, властвовала исключительно темень. Сама же арка тоже поражала воображение своими размерами, и акробат внезапно понял, для чего проем такого размера.
Чтобы в город спокойно входили гиганты.
Толщина стен внушала трепет. Им пришлось пройти почти сто пятьдесят шагов по темному коридору, нет, туннелю, влажно пахнущему плесенью и старым заброшенным погребом.
Сердце Шерон глухо билось от встречи с неизвестным. Так она не волновалась даже в Талорисе, когда шла за Найли. А потом указывающая сделала шаг и вышла на свет, оказавшись в самом древнем городе материка.
Городе, который помнил Шестерых и Вэйрэна.

Он отличался от всех старых построек, что видела Шерон прежде. Аркус не был похож на Талорис. Ничем не напоминал развалины башни Лавьенды недалеко от Нимада или выступающие из моря Мертвецов храмы Шестерых. Не было в нем ничего общего с цитаделью Тропы Любви, не говоря уже о Шой-ри-Тэйране — месте вечной дремотной осени, чье сердце вырастили эйвы в эпоху, многими давно забытую.
Аркус оказался совершенно иным. Обновленным, чистым, как после теплой летней грозы, вымывшей улицы едвали не до зеркального блеска. Все здесь выглядело новым, целым, будто люди оставили город лишь несколько секунд назад. Мостовые не были разбиты, сквозь камни не проросла трава, улицы не напоминали рощи, словно лес пожирал их, как болезнь точит старого человека. Ровный путь, никакого мусора или земли, которая должна была давно нарасти на старые каменные кости, подняться, скрыть под собой первые этажи, как это часто происходило с городами, заброшенными после Катаклизма.
Шерон казалось, что вот-вот в окнах (окнах со стеклами!) появится какой-то человек и окликнет их. Или там, дальше, в переулке, раздастся детский смех, донесутся крики торговцев, запахнет выпечкой и зажженными очагами.
Она поежилась от этого странного ощущения.
— Мертвые есть? — Лавиани хмурилась, волком глядя на ближайшие дома. Ей тоже не нравилось то, что она видела.
— Нет, — ответила Шерон, прислушавшись к себе. — Ни мертвых, ни ощущения смерти.
— Ощущения?
— Кладбища, кости под камнями, места, на которых погибли люди, говорят о старой смерти. Но сейчас ничего подобного. Наверное, слишком много времени прошло.
— Или слишком мало. Все какое-то новенькое.
Облицованные мрамором стены стояли целыми, никаких трещин, выбоин и сколов. Минерал, к удивлению указывающей, не чисто-белый — в нем нашлось изрядное количество тонких, не толще волоса, бледно-фиолетовых прожилок.
— Знаю, откуда камень. — Сойка провела рукой по ближайшей колонне, сверху заканчивающейся кроной с множеством широких листьев, вырезанных очень искусно. — Шахты Гиблого пояса, в Савьяте. Точнее, мраморные карьеры рядом с ними. Там до сих пор находят немного подобного. Паук в Пубире, да и часть Хлебного рынка украшена именно им. Довольно дорогой, а здесь его лиги и лиги. Когда стану старенькой, куплю мула, телегу и буду постепенно вывозить каменные блоки да продавать богатеям для их домов.
— Не станешь, — произнесла Бланка.
Лавиани хмыкнула:
— Слишком я предсказуемая, а? Не стану. Так что здесь не так? Что не так с этой заброшенной дырой?
— Она пахнет иначе, — снова сказала Бланка. — Свежий запах, словно после грозы. И сейчас скорее лето, а не зима. Только не южное лето, а обычное для моего герцогства.
— И свет, — подумав, произнес акробат. — Солнце светит под другим углом. Когда мы проходили воротами, было утро, а потом сразу как будто полдень. С тех пор прошло больше часа, но все еще полдень. Как такое может быть?
Лавиани с отвращением посмотрела на солнечный диск в ярко-лазоревом безоблачном небе.
— Шутки Шестерых. Или асторэ. Не нравится мне это. А еще больше не нравится, что я не вижу никаких следов. Что там у нас с направлением?
Бланка застыла почти на долгую минуту, и сойка, подозревая, что та медлит, только чтобы позлить ее, с досадой скрипнула зубами.
— Туда. — Женщина указала рукой все так же на северо-восток.
— Далеко?
— Не представляю.
— Несколько лиг, — негромко сказал Тэо.
Лавиани покривила губы и призналась:
— Всегда любила города. Они — мои охотничьи угодья с тех пор, как я попала в Пубир, но этот… Хочется уйти из чистой картинки куда-нибудь, где побольше навоза. И да. Я заблудилась.
Это было немудрено среди высоких зданий, странно поворачивающих улиц, внезапно меняющихся и выныривающих на площади таких размеров, что по ним галопом, с лихой удалью мог скакать целый полк и всадники ничуть бы не мешали друг другу.
— Туда, — снова повторила Бланка и усмехнулась: — Буду поводырем у зрячих.
«Туда» или примерно в нужном направлении вел широченный проспект, с далеко стоящими друг от друга башнями, все стены которых были украшены балконами, больше похожими на грибные шляпки.
— Здесь могли бы ходить гиганты, — сказал Тэо. — Некоторые улицы словно для них спроектированы. И здания тоже. Для нас велики, а для их народа как раз подходят.
— Времена, когда люди были столь наивны, что дружили с кем ни попадя, по счастью, прошли. — Лавиани совершенно не проявляла любопытства к пустующим кварталам, но источала массу презрения. Ее сегодня раздражало все. Пустой город, белые глаза Шерон, все еще держащейся за дар из-за браслета на руке, и невозможность ощущать кровь Пружины.
— Люди веками жили с гигантами в мире. Потом взаимные ссоры и обиды развели их пути. Многие из этого племени поверили Вэйрэну и поплатились. Начался упадок их истории, пока в Войне Гнева не погиб Голиб, последний из их рода. — Тэо оглянулся назад, на кряж, из-за которого они пришли. — Ну, во всяком случае, так считалось до последнего времени. А почему наивны, Лавиани? Чем тебя не устраивает такое соседство?
— Даже не знаю, — делано задумалась та, потирая средним пальцем подбородок. — Тебя не смущает, попрыгун, жить под боком у парня, который, напившись, просто раздавит кого-то вроде нас своим башмаком? А сколько он должен жрать, а? А осада? Ты подумал, каково оказаться в осажденном городе в компании десятка гигантов? А сотни? Воды не хватает, еды тоже и…
Она замолчала.
— И что? — не выдержал Тэо.
— …и они захватывают все продуктовые склады и хранилища. А потом, когда разделяют последнее зерно с крысами, то… ну на их месте я бы поступила именно так, начинают жрать людей. Нет уж. Предпочитаю находиться подальше от гигантов, а не миловаться с ними да желать доброго утра. Утро доброе до поры до времени. Пока тебя не хотят прихлопнуть, точно муху, а ты не можешь ровным счетом ничего сделать против такой силищи. Если ты не волшебник.
— И не асторэ, — добавил акробат.
— И не некромант, — сказала Шерон.
— И не таувин, — улыбнулась Бланка.
Лавиани пошевелила губами, словно подбирая самое подходящее для данной ситуации бранное слово, но лишь сокрушенно покачала головой, словно бы говоря: «Что взять с вас, идиотов, рыба полосатая!»
Вся следующая улица была из ребристых арок, похожих на скелет гигантской рыбы, чьи кости соединены между собой мраморной балкой-позвоночником. По верху арок, собираясь в крышу, пропускавшую сквозь себя мягкий зеленоватый цвет, сплетались вьющиеся растения, украшенные маленькими бледно-голубыми цветами. Арок оказалось так много, что вдалеке они словно бы сливались в одну единую, в туннель, который заканчивался тьмой.
Тэо остановился и нахмурился, не понимая, куда выведет их дорога.
— Странно, — произнес он, останавливая Бланку. — Нам ведь туда?
Вновь долгая пауза, а затем уверенный кивок.
— Я проверю, что там, — решила Лавиани. — А вы оставайтесь и ждите.
— Эти районы мы видели с горы, — внезапно поняла Шерон. — За ними обугленная часть Аркуса.
— Ага, — задумчиво произнесла Лавиани, вспоминая, как протянулась мертвая земля. — Ага. Нам не удастся ее обойти, она лежит поперек нашей дороги, придется ее пересечь.
По краю уничтоженного фрагмента города земля вывернулась, собралась складками, которые снесли строения, опрокидывая их в разные стороны, как опрокидывает старые деревья в лесу первый весенний ураган. Складки застыли слоями, ступенями, поднимаясь все выше и выше, на пять, шесть человеческих ростов, становясь препятствием. Впрочем, вполне преодолимым.
Оказавшись на гребне, спутники увидели, что представлявшееся издали всего лишь темной полосой — вблизи смотрится совершенно иначе. По кварталам словно бы ударили раскаленным мечом, и город просел под чудовищным натиском, его поверхность была ниже гребня на добрых тридцать ярдов, как будто под улицами Аркуса располагался еще один уровень, пустота — и теперь она схлопнулась, заставив почву опуститься на освободившееся место.
Получилась глубокая борозда. Овраг. Нет… иссохшее дно озера в четверть лиги шириной, черное, неровное, иззубренное, оплавленное… зловещее.
— Мда, — тихо произнесла сойка. — Когда находишься близко, эффект абсолютно иной.
Здесь все было спекшееся, и Тэо подумалось, что черный цвет словно пожирал солнечный свет. От нескольких зданий каким-то чудом уцелели одиночные стены, превратившиеся в мутное антрацитовое стекло, и обломки домов торчали из черной земли, словно редкие зубы во рту бродяги.

Лавиани медленно изучила мрачное пространство слева направо, затем справа налево и первая начала спускаться вниз, на «дно».
Даже она, несмотря на всю свою ловкость, несколько раз едва не упала, подошвы ботинок скользили по гладкой стеклянной поверхности, как по льду. Место ей не нравилось куда больше, чем уцелевшие кварталы Аркуса. Оно тяготило и вызывало тревогу. Даже страх. Иррациональный и липкий.
Он то и дело касался ее ледяными пальцами, пытался навалиться, прижать к земле. Крайне неприятное и непривычное ощущение.
Здесь было холоднее, да и свет казался более тусклым, хотя солнце не скрылось за облаками. Под ботинками слабо и неприятно потрескивало, как будто подошвы давили яичную скорлупу или же хитиновые панцири жирных жуков.
В другое время Лавиани было бы на это наплевать, но сейчас она болезненно морщилась, стоило подошвам коснуться поверхности, чувствовала легкую тошноту. Запекшаяся коркой земля совсем не радовалась приходу незваных гостей, что теперь ломали ее.
С каждым шагом в ноги словно добавляли немного свинца, и в итоге сойка поняла, что поднимает их с заметным усилием, шагая все медленнее и медленнее, опуская голову и плечи, а также жутко потея.
Пот пропитал одежду, стекал по лицу, тяжелыми крупными каплями падал с подбородка и кончика носа. Негромко и нервно загремели барабаны. Было тяжело определить, откуда идет звук, он бил ей прямо в ребра. Она слышала тяжелое придушенное сипенье и не сразу осознала, что это ее горло рождает столь странную мелодию, а барабаны — всего лишь дико стучащее сердце.
Это было плохо. Лавиани проверила пульс, ощущая, как в висках нарастает боль, которая уже стала расползаться на затылок, лоб, протянула иглы в темя. Левая рука, нога, часть лица немели, зрение с каждой секундой сужалось, в глазах быстро темнело, и мир сжимался, пока не превратился в зловещий туннель, через который видно не так уж и много.
Головокружение и дезориентация нахлынули на нее, над верхней губой стало горячо, убийца Ночного Клана машинально вытерла рукавом потекшую из носа кровь.
Она знала, что с ней происходит. Мозг кричал последним из возможных способов о том, что умирает. Еще чуть-чуть — и будет кровоизлияние. Сойка видела такое не раз и не два.
Что-то сзади толкнуло в бедро и ногу, и Лавиани едва не упала, чудом устояв, а Бланка, упираясь ладонями в странно горячую почву, сотрясалась от рвоты. По ее лицу было видно, что она испытывает мучительную головную боль, вот-вот готовую взорвать ее череп изнутри. Шерон бледным призраком покачивалась из стороны в сторону, и ее белесые глаза казались вытаращенными, словно у рыбы, выброшенной на берег. Задыхающейся.
Уже через мгновение Лавиани оказалась на коленях, рядом с Бланкой, а затем все кончилось. Жестокие пальцы невидимого палача, одновременно давящие на виски и на глазные яблоки, отодвинулись. Дыхание начало выравниваться, зрение проясняться, а вместе с ним вернулась и злость.
Рядом с ней стоял асторэ, и он использовал магию.
Сфера, окружавшая их, была едва заметна, но стоило чуть прищуриться — и на ней стали различимы полосы, сотканные из тени, по рисунку напоминающие полоски тигра. Магия столь сильная и странная, чужая, что у Лавиани заныли зубы.
— Надо идти. — Тэо рывком поднял постанывающую Бланку, взяв ее за руку. — Не знаю, насколько хватит этого щита. Шерон?
Указывающая резко кивнула.
Она помогла встать сойке, и та совершенно не возражала, даже не подумав отказаться от поддержки, лишь слизнула с губ кровь, которая все так же продолжала течь из носа. Ее до сих пор шатало.
Так они и двинулись вперед, защищаемые куполом, и черной земли перед ними становилось все меньше. Шагали они, точно ватага калек, хромая, спотыкаясь. Любой сердобольный человек, увидев их, обязательно бы поделился с несчастными монеткой, а то и не одной.
Лавиани заметила тело, лежащее на спине, с поднятыми вверх, словно окаменевшими руками и сведенными в судороге пальцами. Затем другого мертвеца. Отмечала их краем сознания, не забывая считать, сосредоточившись на том, чтобы переставлять ноги.
К шауттам сейчас мертвецов. Сойка не желала присоединяться к их компании, а потому старалась не отставать от Тэо.

Фонтан давно не работал, но его бассейн был полон свежей дождевой воды, и Лавиани, сидя на растрескавшемся мраморном бортике, зло поглядывала на композицию из суровых копьеносцев, охранявших обнаженную деву, из кувшина в руках которой в прежние времена должен был изливаться хрустальный поток.
Сойка стянула с себя окровавленную рубашку, не обращая внимания на холод, застирала ее, кинула рядом, не надеясь, что та хоть немного высохнет, а сама отмывала засохшую кровь из-под носа, с губ и подбородка.
Отмывала яростно и с видом зверя, который едва сдерживается, чтобы не броситься на первого встречного. Виски продолжало слабо ломить, и это ничуть не улучшало ее черного настроения.
— Я помню, — тихо произнесла Бланка, опираясь спиной о бортик, и ее растрепанные, сейчас казавшиеся выцветшими волосы походили на мертвых медных мутских змеек.
— Что? — Лавиани с текущей с ее лица водой повернулась к ней. — Чего ты там бормочешь?
— Я помню. Помню, как тут все горело. — Ее голос был низким и странно дрожал. — Как плавились люди, исчезали дома, как горячий ветер прошел по спящему городу, разрывая его. Я помню. Помню… Помню. Крик! Этот крик!! Они умирали так долго! Гораздо дольше, чем держалось пламя. Каждый умер, и каждый остался. Я помню, каким лиловым было небо в тот день.
Шерон присела рядом, взяла ее лицо обеими ладонями:
— Нет, — произнесла указывающая твердо, и глаза ее были жесткими, словно шляпки гвоздей. — Не помнишь. Это не твои воспоминания, не твои мысли, не твоя боль. Выброси их и забудь. Забудь прежде, чем они сведут тебя с ума, Бланка Эрбет.
— Ты тоже видела?
— Нет. Но я чувствую старую магию и помню слова Мильвио. Магия не всегда исчезает, иногда ее следы остаются, она въедается в землю, как грязь въедается в кожу. И очень часто они убивают, лгут, сводят людей с ума.
— Но все, виденное мной, правда. Я знаю. Я была там. Они так… кричали.
— Нет, — уже в третий раз повторила Шерон. — Не была. И возможно, тебе показали истину. Трагедию, что случилась здесь три тысячи лет назад. Это прошлое, и оно далеко. Не стоит о нем думать сейчас и не стоит возвращаться туда, как бы тебе не было больно от того, что ты увидела, услышала или поняла.
— Я была на Талорисе, в зеркалах. — Лавиани просунула голову в дырку шерстяного одеяла, проигнорировав мокрую рубашку. — Они показывали мне всякое, спасибо за это одному шаутту. В основном правду, да такую, что порой хотелось застрять в несуществующем мире навсегда. Вот только на самом деле его нет. Давно нет. Все обиды, потери, утраты, радости и счастье остались там. Их не вернуть, не подержать в руках, не обнять и не отбросить. Так что и вправду не сходи с ума и не думай о том, что тебе кажется реальным. Этого нет.
Бланка помолчала и неохотно склонила голову, повторив:
— Этого нет.
Но в ее голосе все еще звучала неуверенность, а вид был как у человека, очнувшегося от кошмара, и тот пока не отступил, не выпустил ее из своих клешней.
Шерон, вздохнув, убрала руки от лица госпожи Эрбет, поднялась и посмотрела назад — туда, где за валом поднятой и оплавленной земли находился пройденный, едва не убивший их черный рубеж.
— Я не чувствую мертвых, — сказала она со спокойствием, которое отчего-то напугало ее. — Не чувствую.
— В кои-то веки, рыба полосатая, — Лавиани убрала рубашку в сумку и достала немного мяса, думая, что сейчас бы не отказалась от какой-нибудь горячей еды. Любой. Необязательно, чтобы это была яичница. — Радуйся минутке без покойников.
— Ты не понимаешь.
— Прекрасно понимаю. В первый раз за долгие месяцы нюх некроманта тебя подвел, и ты не узнала, что контрабандисты сдохли, пока их не увидела.
— Так не должно быть.
— Ха! Вот так не должно быть! — Сойка обвела рукой город, что смотрел на них тысячью пустых окон.
— От них ничего не осталось, кроме оболочки. — Шерон поежилась. — Они не ушли на ту сторону, просто исчезли.
Тэо, все это время сидевший с закатанным рукавом и прижимавший тряпицу к окровавленному предплечью, спросил:
— Означает ли это, что ты не сможешь их поднять?
— Да.
— А ты пробовала? — тут же заинтересовалась Лавиани, подавшись вперед.
— Это ни к чему. С таким же успехом я могу пытаться оживить скульптуры фонтана. Нет связи с той стороной, словно…
— Словно кто-то обрубил все нити с ней, — закончила Бланка. — Даже не обрубил, выжег их из мира. Вот он каков, гнев Шестерых. Даже не убийство, полное небытие.
Все помолчали, думая о том, как они едва не погибли. Наконец Лавиани нарушила мрачную тишину, заявив:
— Драла я этих Шестерых и их магию. Судя по делам, они ничуть не лучше демонов. Если уж начинают, то так, что весь мир содрогается. Хорошо, что Темный Наездник убил нескольких, а остальные свалили куда подальше. Надеюсь, тоже в небытие. Им там самое место. Они же все это начали как-никак. Обманули асторэ и все-такое прочее. Может, Вэйрэн и прав, выступив против них.
Шерон поморщилась, но не стала никак реагировать на ее слова, обратившись к Тэо:
— Ты всех нас спас. Спасибо. Как ты себя чувствуешь?
— Потратил какое-то количество сил, но недостаточное, чтобы покинуть вас. — Он изучил предплечье, убедился, что кровь перестала сочиться из пор, и опустил рукав.
— Хороший фокус, попрыгун, — одобрила Лавиани. — Даже горжусь тобой.
Шерон слабо кашлянула, сказав без всякой радости:
— Тебе придется вернуться. Ты единственный это сможешь сделать, иначе мы проделали весь путь зря.
— Не придется, — вместо него сказала Лавиани. — Я считала мертвые тушки. Не хватает одного моряка для ровного счета. Полагаю, он прошел выжженную полосу и теперь где-то в этой части города.
— Но как ему удалось уцелеть? После такого?
— Статуэтка, — вновь ожила Бланка. — Она его защитила.
Шерон обдумала услышанное. Вполне возможно, что и так.
В конце концов, шаутты не зря создали Вэйрэну доспех, в котором он сражался против Шестерых. Велика вероятность, что латы защищали Темного Наездника от магии. Но она не сказала этого вслух, не желая до поры до времени объяснять госпоже Эрбет, что такое Арила на самом деле.
— Прекрасно, — осклабилась Лавиани, сверкнув зловещей улыбкой. — И где же этот проворный везучий парень?
Госпожа Эрбет мотнула головой в сторону широкого проспекта, уходящего от них на добрую лигу и заканчивавшегося отвесной стеной, над которой возвышались две подпирающие небо башни. За ними торчало нечто бледно-золотистое, отсюда похожее на фрагмент головки сыра, или куда более подходящее сравнение — на поднимающуюся над горизонтом огромную полную луну.
Купол какого-то немыслимого колоссального строения.
— Теперь гораздо ближе. Где-то там. И она перестала двигаться.
— А мы нет. — Сойка спрыгнула с бортика и покрутила головой, затем наклонила ее влево, после вправо, точно проверяя, надежно ли та крепится к шее. — Я уже предвкушаю долгожданную встречу.

Мир обернулся обычным, сильно отличающимся от того, что встретил их, стоило пройти воротами — и оказаться в той части Аркуса, что теперь находилась за спиной, за черной границей. Солнце как-то незаметно ожило, привычно карабкалось по ставшему облачным небу и больше не висело в одной точке. Стало заметно пасмурнее и намного холоднее.
— Будет дождь, — негромко произнес Тэо.
— Это тебе магия асторэ шепнула? — Лавиани шла по проспекту, держа руку на фальчионе. — Не трудись с ответом, я просто издеваюсь.
— Все еще плохое настроение?
— С чего бы ему быть хорошим? Проклятущие Шестеро едва не прикончили нас, и до сих пор злость берет. Не люблю, когда меня превращают в беспомощную мышь, прилипшую лапами к какой-то смердящей дряни. А про дождь… понятно, что будет. Вон какие тучи ползут с севера. И хорошо бы, чтобы это был дождь, а не снег. Да, девочка. Хотела тебя спросить о твоем письме. Ты собираешься выполнить свое обещание? За нами гнались карифские галеры. Или Ярел еще не добрался?
— Не знаю.
— Разве ты не управляешь им?
— Это теперь ни к чему. Дакрас учит, как не терять силу на такие письма. Он получил приказ и знает, что делать, как поступить. Я больше не забочусь о нем.
— Но есть шанс, что он еще в пути.
Шерон пожала плечами:
— Он мертв и не устает. Мы шли ночами, со скоростью туаре, он же может бежать и днем, и ночью, преодолевая много лиг. Полагаю, что Ярел уже в Эльвате. Надеюсь на это. Но даже если он пришел и мое письмо получили, есть несколько причин, почему за нами гнались. Например, герцог не успел передать новый приказ. Или тот задержался в пути. Или не дошел до этих конкретных людей… К тому же я могла ошибиться в его светлости или его женах. Возможно, моя голова нужна им куда больше, чем я считаю. Вдруг они столь же раздражительны, как ты сегодня.
Лавиани громко фыркнула.
— То есть твоя угроза — пустое, девочка.
— Моя угроза сейчас совершенно не то, о чем нам стоит думать. Кариф далеко, а Аркус и Мертвые земли — вот они.
Разговор прекратился, и теперь звучали лишь их шаги. По проспекту они шли все дальше и дальше, мимо величественных дворцов, широких площадей и улиц, расходящихся в стороны, словно морщинки в уголках глаз старухи, когда та решает улыбнуться.
Город не стоял на плоской равнине, как это казалось изначально, улочки уходили от центральной городской артерии и вверх, и вниз, а дома росли на холмистой земле, словно корабли, пляшущие на гребне волн. Высокие, стройные, величественные и непоколебимые временем.
Тэо часто задирал голову, восхищаясь ребристыми башнями, чьи вершины терялись в мглистом небе. Красотой они ничем не уступали тем, что он видел в Рионе. Словно их создал один и тот же архитектор, с той лишь разницей, что эти были выше и все одного цвета.
Ослепительно-белые.
Ему хотелось зайти в одну из них, подняться как можно выше и изучить город так, как его видят птицы во время полета. Аркус не пугал его и не вызывал тех опасений, что возникали в Талорисе. Там, на далеком севере, в городе, ставшем последним полем битвы между Скованным и Тионом, он постоянно ощущал угрозу. Исходящую от каждого окна, камня, предмета. Ни за какие деньги мира он бы не забрал ничего, найденного на Талорисе. Какой бы редкой или ценной ни оказалась эта вещица. Взять ее с собой означало навлечь на себя или того, кто рядом, проклятье. Здесь же ничего подобного Тэо не приходило в голову.
Город оставили жители, но тьма не таилась в углах, не смотрела и не ждала незваных гостей. Поэтому он с трудом сдерживал свое любопытство, чтобы не заглянуть в несколько домов и не посмотреть, как жили люди прошлого. Оставили ли они что-то после себя? Можно ли это забрать с собой? Какую-нибудь безделушку, от которой лавочник-антиквар потеряет дар речи?
Акробат с усмешкой подумал, что немало прошло времени с тех пор, когда он продавал знатокам находки прошлой эпохи.
— Какое здесь все? — спросила у него Бланка, отвлекая от воспоминаний.
Тэо порой забывал, что ведет ее под руку: столь тихой, незаметной и необременительной она могла быть.
— Аркус очень красив.
— Это не ответ, циркач. Не ответ для слепой. Красив… как? Чем отличается от других городов? Какой он?
Акробат огляделся, поймав взгляд Шерон, прислушивающейся к их разговору. Он внезапно понял, насколько та устала и от дороги, и борьбы, что идет между нею и вещью, застегнутой на ее левом запястье.
— Он точно морозное кружево на стекле холодным зимним утром. Только кружево это из прекрасного мрамора и даже сейчас, в пасмурную погоду, город кажется ослепительно-белым. Здесь нет никакого хаоса. Никакой внезапной застройки, встречающейся во всех других городах. Архитекторы следовали четкому плану, расставляли здания, словно полководцы — армии. По линейке. Думаю, если смотреть сверху, кварталы и районы складываются в правильные геометрические фигуры.
Он описывал все, на что падал его взгляд. На дома, каждый из которых в любой южной столице с честью бы назвали дворцом. На дворцы, больше похожие на места, куда сходят боги. На ребристые башни и мостики, перекинутые между ними на немыслимой высоте, отсюда казавшиеся тонкими, как спицы, выточенные из слоновой кости. Каналы…
Они увидели их, поднявшись по проспекту на плоское «плато» из площадей и парков (в которых не росло растений, и по пустырям летала серая пыль).
Реки, протекающие через город, были скованы мраморными набережными. Возле воды мрамор изменил цвет, стал грязно-желтым, а то и темно-коричневым. Выглядели эти места совершенно отталкивающе. От неспешной воды, такой же грязной, как и берега, уже знакомо смердело тухлыми яйцами, и в чуть прохладном воздухе от поверхности поднимался едва уловимый взглядом парок.
— Горячие источники, — задумчиво потянула носом Лавиани. — Выходит, что вонючий кипяток брызжет не только там, где мы проходили, но и здесь. Вот почему нет никакой растительности. Почва отравлена, как и вода. Я бы тоже ушла из города. Пить такое куда опаснее, чем коровью мочу.
— Элегантное решение, — произнесла Бланка.
— А? — не поняла сойка.
— Шестерым не пришлось тратить силы на самый большой город обитаемого мира. Они нашли, как вынудить тысячи жителей оставить эти места. Просто использовали яд.
— Ну, прямо как ты, рыба полосатая.
— Я думаю, что дело не в воде и почве, — не согласилась Шерон. Она тоже хмуро смотрела на реку. — В Аркусе есть что-то неправильное. Не только там, на черной полосе. Везде.
— И конечно же от тебя нельзя добиться ответа, в чем эта неправильность, — скривилась Лавиани.
Каналы были столь широки, что мосты, перекинутые через них, насчитывали от восьми до четырнадцати пролетов. Крепкие, надежные, способные выдержать вес гигантов, не говоря уже о тяжеловооруженных всадниках, они связывали между собой городские кварталы, а Тэо, идя по ним, ощущал невероятное одиночество, словно он единственный человек в мире.
Открытое пространство давило на него со всех сторон, а еще между лопатками появилось странное ощущение. Наконец он понял, в чем дело, и остановился, внимательно оглядывая реку и здания, оставшиеся позади. Особенно их темные окна.
— Ну? — От Лавиани нельзя было скрыть тревогу.
— Ерунда, конечно, но мне кажется, что за нами следят.
— Вот как. — Убийца Ночного Клана и не думала насмехаться, сняла с плеча лук, пальцем проверила наконечник стрелы.
Почти сразу же, словно того и ожидая, на перила моста опустилась птица среднего размера, со светло-коричневым оперением и голубыми полосками на крыльях.
Сойка-птаха уставилась на сойку-человека, чуть склонив голову. Лавиани еще подумала, что сделала это пернатая невероятно насмешливо. Да и взгляд у нее был очень уж странным. Едва ли не издевательским.
Оставалось лишь пожалеть, что поблизости нет камней, чтобы швырнуть в нее. Не стрелу же тратить!
— Кыш! — зло сказала птице Лавиани.
Та еще мгновение смотрела на нее и раскрыла клюв. Раздалась череда щелчков, словно три стальных шарика упали на медный поднос. После сойка скрежетнула и металлическим голосом повторила:
— Кыш!
Женщина шагнула к ней, замахиваясь луком, и пересмешница, сорвавшись с места, взмыла, на прощанье огласив окрестности мерзким:
— Кыш!
— Тварь, — бросила Лавиани, провожая злым взглядом точку, скрывшуюся за домами. — Вы обратили внимание, как она смотрела?
— Перестань, — укорила ее Шерон. — Это всего лишь птица.
— Единственная, прошу заметить. На весь город. Ты что, правда это упустила? Тут никакой живности. Нет птиц. Голубей, воробьев, ворон и даже мутских попугаев, дери их шаутты. И никаких следов крыс, не говоря уже о ком-то покрупнее. Город оставлен не только людьми, но и животными. Да что там! Я и мухи не встретила.
— Сейчас зима. Не время для мух.
— Не придирайся к словам, девочка. Ты прекрасно меня поняла. Странный пучок перьев, который наблюдал за тем, как и куда мы идем.
Девушка на эти слова лишь безнадежно вздохнула, даже не сделав попытки переубедить спутницу. Отметила, что Бланка усмехается уголком рта, но, по счастью, Лавиани была занята тем, что выискивала в небе соглядатаев, и скепсис госпожи Эрбет остался без внимания.
Вечерело, Тэо поглядывал на ползущие от зданий тени, которые теперь пересекали проспект.
— Налево. — Бланка остановилась там, где от проспекта отходила перпендикулярная узкая улочка. — Сюда. Уже очень близко.
— Даже не буду спрашивать, уверена ли ты. — Лавиани повернула в нужном направлении, кинув последний взгляд на грандиозный купол, в сторону которого они шли несколько часов. Теперь он торчал точно гора, довлея над кварталами, и Тэо гадал, что же это за здание.
Налетел ветер. Внезапно холодный, острый, точно корд — ударивший по лицам, проникающий под одежду, поднявший невесть откуда взявшуюся пыль, попытавшийся засорить глаза.
Темно-лиловая туча, все это время нерешительно топтавшаяся на дальней границе Аркуса, словно бы сомневаясь в том, что она собиралась сделать, наконец-то пришла в движение, поползла в их сторону с неотвратимостью скатывающегося с горы булыжника.
Все быстрее и быстрее. Уже была видна серая стена дождя, скрывавшая за собой шпили дальних башен, делая их истонченными и словно бы талыми. Но прежде, чем мир померк, из последней бреши мечом ударили закатные солнечные лучи.
Тугие, упругие, жгучие и яростные. Они вызолотили весь город, каждый из мраморных блоков, шпилей, наверший, пилястр, карнизов, балясин, колонн, ступеней, контрфорсов, балюстрад, барельефов. Дома, дворцы, мосты и фонтаны. Один миг — и Аркус превратился в невероятное сокровище. Драгоценность из сказки.
Даже Лавиани ахнула и остановилась с открытом ртом, щурясь от блеска, от золотого сияния, от бледно-фиолетовых искр, которые то и дело полыхали на мраморных прожилках.
А затем все мгновенно прекратилось. Исчезло, словно кто-то могущественный щелкнул пальцами и солнце погасло. Спряталось за наползшей тучей.
— Далеко еще? — Лавиани очнулась от наваждения, ускорив шаг, хотя у нее перед глазами все еще золотились воздушные арки и переброшенные через небо мосты между башнями.
— Здесь. — Бланка резко остановилась, и Тэо чуть не сбил ее с ног. — Это здесь. Она рядом.
— А ты что скажешь, мальчик?
— Пора тебе уже начать доверять ей, — ответил Пружина, также чувствующий статуэтку.
Они разглядывали строение с массивной колоннадой, напоминающей слоновьи ноги, и длинными крыльями-пристройками, уходящими по обе стороны от основного здания. Лестница, что вела к бронзовым, потемневшим от зелени дверям, насчитывала больше сорока ступеней.
— Огромный, — оценила Шерон, ставя ногу на первую ступень, но Лавиани вытащенным из ножен фальчионом, выставленным на пути девушки, закрыла той дорогу.
— Не торопись, указывающая. Не торопись. Он там, конечно, один, но рыбацкие ножи вещь довольно неприятная. Поглядывайте по сторонам. — Она покосилась на Бланку и добавила, не скрывая сарказма: — Ну, те кто может.
На лестнице их застали первые дождевые капли и, стоило им войти в мрачный, холодный зев здания, как мощный ливень стеной обрушился на город, улицы, крыши и мостовые.

Из-за свирепствующей снаружи непогоды внутри властвовал густой полумрак, и тусклый сумеречный свет, льющийся в окна, совершенно не помогал видеть. Тэо стоял на месте, надеясь, что глаза через какое-то время привыкнут, и чувствовал тяжелый запах сырого камня, слушая, как шумит дождь и как вода стекает с подоконников на пол, падает сквозь крышу, которая оказалась не так уж надежна, как это думалось прежде.
Вода капала с высокого потолка, сочилась, лилась потоками, на полу быстро появлялись лужи, разрастались, сливались между собой во все более крупные. На миг Тэо испытал странное чувство, словно он снова в разрушенном дворце Скованного, разве что море не рокотало под стенами.
Такие же тени, такой же свет, такое же запустение.
Словно другой мир. Настоящий. Сильно отличающийся от прекрасной внешней картинки фасадов. Теперь он мог поверить, что прошло много лет с тех пор, как здесь жили люди и заботились об этом дворце. Хотя упадка все равно не хватало для нескольких эпох — слишком все цело и слишком чисто.
Бланка нетерпеливо пошевелилась рядом, не понимая, отчего он остановился, но не стала ничего говорить. Он уже заметил, насколько она терпелива и не капризна. Никогда не жаловалась, не просила поблажек из-за своего увечья и не обвиняла других.
Даже удивительно, что это родная сестра человека, приказавшего убить Хенрина. Она совершенно не была похожа на своего избалованного жестокого брата, и Тэо надеялся, что не ошибается в своем мнении о ней.
— Долго вы будете стоять? — прошипела Лавиани, даже не оглянувшись на акробата. Все ее внимание занимал укутанный полумраком трапециевидный зал размером с хорошее поле, на котором полководцы не постыдились бы провести генеральное сражение. Она стояла, напружинившись, прищурив глаза. — Боитесь споткнуться?
— Это довольно легко, если ты слеп, — напомнила ей Бланка.
— Как я могла забыть… Где?
Госпожа Эрбет поняла, о чем ее спрашивают.
— Впереди и… справа.
В зале вдоль стен стояло множество мраморных кубов, небольших, как раз чтобы на них могли усесться люди. Кубы ярусами поднимались вверх, формируя ряды.
— Что-то вроде совета, — предположила Шерон.
— Да плевать.
Лавиани померещилось, что между двумя дальними тумбами, на самом верхнем участке какое-то движение. Она дернулась, сделала несколько резких шагов в том направлении, покрепче сжимая рукоять фальчиона, но поняла, что глаза ее обманывают. В этом заброшенном месте тени, казалось, жили своей жизнью, и даже ее ночное зрение, окрашивающее мир во все оттенки серого, поддалось разыгравшемуся воображению и подсунуло несуществующий образ.
— Вот уж точно у страха глаза велики, — проворчала она и сказала неожиданно громко, так, что Шерон, не ожидавшая подобного, вздрогнула: — Лучше бы ты вышел! Лучше бы вышел! Отдай, что забрал, и обещаю, что не вышибу из тебя душу!
Ответом ей была тишина. Лавиани пожала плечами, словно не больно ей хотелось оказывать столь большую услугу:
— Ну, как знаешь!
Зал расширялся, непогода усиливалась, и дождь на улице превратился в настоящий водопад, капли, падающие с небес, шумели, словно за стенами собрались миллионы рассвирепевших шершней.
— Здесь могли одновременно собраться сотни человек, — тихо сказал Тэо.
— Тысячи, — ответила Бланка и пояснила: — Я слышу, как расходится звук. Много места.
Они пересекли его весь из конца в конец. Лестница вела вверх, за ней, справа, был единственный выход — в высокий коридор с звездами-выемками на потолке. Стоило пройти лишь тридцать шагов, как они увидели лежащую на полу статуэтку.
— Ха! — Лавиани подняла ее и, заметив, как дернулась Бланка, словно ей дали пощечину, перевела взгляд на Шерон. Указывающая кивнула.
Сойка закатила глаза, но не стала спорить и сунула Арилу в руки слепой. Та втянула воздух сквозь сжатые зубы, прижимая к себе сокровище. Ее мир начал проступать из вечного мрака, обретая контуры и объем.
— Он предпочел ее бросить. Что ты делаешь, мальчик?
Тэо достал огниво:
— Раз опасности нет, я хочу немного света. На стене какие-то надписи.
— Это ты думаешь, что опасности нет, — возразила сойка тоном, в котором звучало предупреждение. — Да и зачем тебе эти надписи, скажи на милость? Шестеро лишили асторэ умения читать.
— Не нужен свет. — Шерон только теперь обратила внимание на темные буквы, испортившие мраморную стену. — Я и так прочту. Здесь…
Она застыла, хмурясь, произнесла хриплым странным голосом:
— Здесь старое наречие. Написано: «Гвинт принял вызов и прошел город Шепота, закончив путь в Собрании таувинов. Месяц Креста. И вот тому доказательство». Хм… здесь рисунок. Крыса. Это ведь его символ?
— Глупость какая-то, — нахмурился Тэо. — Это же совершенно несовместимые вещи. Получается, один из учеников Скованного пришел в Аркус.
— «Принял вызов», — поправила Шерон. — Может, это было испытание. Или какая-то юношеская глупость.
— Пусть так. Но Собрание таувинов. То есть здание! Это здание.
— Ага. И задницами рыцари света сидели на тех каменных постаментах, — ухмыльнулась Лавиани. Ее отчего-то рассмешила подобная картина.
— Невозможно, — покачал головой акробат. — Всем известно, что таувины появились после падения Вэйрэна! Их создали при учениках Шестерых, во времена великих волшебников.
Шерон вспомнила Битву на бледных равнинах Даула, мужчину с татуировками, брата Мерк. Рыцарей, что сражались на поле боя. И покачала головой. Нет. Тэо не прав. Легенды не правы.
Лавиани только фыркнула:
— И вместе с тем Гвинт считал, что он не ошибся адресочком и пришел в нужное место. Не думаешь, что предания искажены или попросту врут? Или их во время Катаклизма забыли и придумали заново? Да и какая тебе разница? Ну вот честно? Существовали ли рыцари света тысячу лет назад или две? Нам от всей этой истории ни горячо ни холодно. Статуэтка у нас, и предлагаю уходить из города, как только закончится дождь. Хотя я бы и сейчас уже начала двигаться, но вы у меня сахарные, и я боюсь, что раскиснете от лишней влаги. Тут еще что-то нацарапано. И другим почерком.
— «Нейси, Лавьенда и Арила приняли вызов и выполнили условия задания, — прочла Шерон. — Месяц Единорога. И вот тому доказательство».
На стене было три отпечатка женских ладоней. Словно мрамор растаял при касании к нему. Один из следов сразу привлек ее внимание, и Шерон приложила к нему руку. Отпечаток оказался идеален, словно перчатка.
Она знала, кому из трех женщин он принадлежал.
Ариле.
Она шла вдоль стены, завороженная, читая надпись за надписью хриплым голосом:
— «Марид принял вызов и пробежал город быстрее вас. Месяц Единорога. И вот тому доказательство». «Кам. Месяц Соловья». Он лаконичен, как и все воины. — Шерон вспомнила нежить с алебардой, которой стал великий волшебник. — Хотя нет. Вот еще подобное: «Прошел город Шепота. Т.» Тэ? Тион, полагаю? Даже месяц не указал.
Она шла дальше, произнося имя за именем. Волшебники, о которых слышала лишь однажды, в какой-то старой истории, или же вообще не слышала никогда. Эрис, Ми, Лераз, Вандер… У Скованного было много учеников, и все они оказались по разные стороны, когда началась Война Гнева. И все погибли, исчезнув в вечности, но оставив свои имена в заброшенном городе.
Указывающая вспомнила, как проплывала на пароме под зонтичным куполом, вырастающим прямо из моря. И фреску. Молодые люди в свободных черных одеждах, летящие на крылатых белоснежных львах. Сквозь огненный дождь, рубя сияющими мечами, закрываясь золотыми щитами от алых молний.
Молодость, сила, надежда. Вот что она увидела тогда. А еще печаль и горечь из-за навсегда утраченного.
Сейчас же внезапно Шерон осознала, что эти люди в большинстве своем были не старшее ее нынешней. И на их долю выпало не меньше испытаний. Они тоже принимали тяжелые решения, совершали ошибки и… Она подумала о том, что впереди, там, где-то за картиной, полной ярости, надежды и благородства, никого из них не ожидало ничего хорошего.
Нэко погибла у Мокрого Камня, Кам пал, сражаясь на Тропе Любви, Нейси убили в темнице, Гвинт исчез, Марид был казнен Скованным, Тион выжег себя и умер. Арила… Арила ушла первой, спровоцировав все следующие смерти. Лишь Войс уцелел.
Она остановилась и прочла свистящим шепотом:
— «Войс принял вызов, и ветер провел его через эти жалкие развалины, которых так боится старшая сестренка. Но в отличие от вас, братья и сестры, он нашел для меня кое-что интересное. И доказательство тому я принесу в Талорис. Месяц Тени, и чего там еще вам надо было написать».
— Фламинго, — понимающе хмыкнула Лавиани.
Шерон же тяжело было поверить, что он стоял здесь. В те времена, когда ее еще не было на свете. В другую эпоху.
— Фламинго? — заинтересовалась Бланка.
— Не важно, — ответила сойка.
— Ведь ты так называла Мильвио. Я помню.
— Говорю — не важно! — разозлилась сойка, уже понимая, что с госпожой Эрбет такие фокусы не пройдут. Она отнюдь не дура, продолжит задавать вопросы и в итоге, даже если не получит ответов, самостоятельно сможет прийти к некоторым выводами. Или хотя бы догадкам. К тому же в ней снова проснулась ненависть и злость не то к Тэо, не то к этому месту. Лавиани не находила себе покоя, и ей опять почудилось движение теней в дальнем конце коридора. Проклятый город стоило оставить за спиной. — Здесь последняя надпись, девочка. Переведи, и идем отсюда.
Шерон пробежалась по строчкам взглядом и прочла:
— «Вы большие дураки. Если кто-то после меня придет сюда — знайте это и не сомневайтесь. Как и то, что я расскажу о вашей глупости старшим, едва только вернусь отсюда, и доказательством тому будут ваши наказания в школе. И я спою об этом событии песню в назидание новому поколению. Город, проклятый Шестерыми, — не место для дураков. Это мир шауттов и мэлгов. Проваливайте. Нэко».
Лавиани нахмурилась и взяла из руки Тэо огниво, а затем резко ударила кресалом о кремень.
По коридору, освещая их лица, разлетелись ярко-синие искры.

Глава десятая
ЧЕТВЕРТАЯ

Ложь столь же опасна, как благие дела. И то и другое довольно часто приводит к катастрофе. Даже если мы этого не желаем.
Так было в прошлом. Так есть в настоящем. А будущее? Будущее все пронизано тем, что сделано сейчас. Расплачиваться и нам, и тем, кто будет жить после нас.
Мелистат. Письмо Лавьенде

Дэйт не собирался подслушивать. У него и мыслей таких не было.
Устав после целого дня пути и всего пережитого на равнине, с трудом съел тарелку рыбной похлебки и, прожевав колбасу, показавшуюся совершенно безвкусной, сопровождаемый немногословным Говертом, зашел в пустую, плохо протопленную казарму привратной стражи Балка. Несколько лежанок, груда теплых одеял, тусклый свет от масляной лампы, раздававший его со скупой экономностью нищенки.
— Можешь отдыхать здесь, — сказал десятник. — Смена не вернется раньше трех утра. Успеешь выспаться.
Не прощаясь, плотно закрыл за собой дверь, но, спасибо Шестерым, хоть засов не стал запирать. Дэйт так и не понял, кто они сейчас: гости, союзники или все еще подозрительные личности? Кажется, всего понемногу.
Он выбрал самую дальнюю лежанку, едва видимую во мраке, стянув из стопки верхнее одеяло, подумал, что печка остывает. Но ему было все равно. Дэйт с трудом снял теплые сапоги, те со стуком упали на дощатый пол. Раздеться он уже не смог. Рухнул на пахнущий прелым сеном матрас, укрылся с головой.
И… не заснул.
Сон долго не шел. Дэйт смежил веки, но перед глазами продолжали чередоваться картинки. Лицо Рукавички. Очень красивое, хоть и бледное. Он внезапно понял, насколько она привлекательна и… сколь отвратительна. Кем была женщина, чье тело занял шаутт? Какая у нее судьба? За что Шестеро отвернулись от нее, позволив демону воспользоваться чужой оболочкой?
Затем лицо Рукавички таяло, превращалось в лицо жены. Дэйт видел ее такой, какой запомнил в последний раз, прежде чем она умерла от зимней лихорадки. Не веселой, смеющейся, легконогой, с волосами, насыщенными ароматом солнца и ледникового ветра, а измученной, мечущейся в бреду, пахнущей потом, уже не узнающей ни его, ни дочерей.
Дочери… дочери копии их матери, лишь глаза его — серо-зеленые. Он сбежал от них, ушел на службу к герцогу, только бы не видеть в родных лицах ее. Словно был виноват в той смерти, хотя виновных не было.
Сейчас Дэйт понимал, не врал себе, что отец из него вышел плохой. Он всегда отыскивал повод не приезжать, отдав их на воспитание другим. В последний раз они виделись три года назад и…
Дэйт ощутил острый укол совести и стыда.
Постарался отогнать неприятные мысли и вспомнил кровавый дождь. Вихрь. Ужас, который пришел, лишь когда все кончилось. Стоны раненых. Белое лицо Эйрисла. Усмешку Катрин. Алый снег и упавшего на колени Мильвио.
Он все-таки уснул, провалился во мрак куда более густой, чем мрак пещеры, в которой они сражались, и проснулся от скрипа стула. Сонно приподнял голову и увидел южанина. Тот сидел за столом, закрыв лицо руками. Дэйт подумал, что сейчас совершенно неуместно дать ему знать, что он здесь. Возможно, треттинец хотел побыть один. Поэтому он вновь накрылся одеялом, нырнул в дрему, где Рукавичка убивала Эрего, швыряя рубиновые капли в распахнутые рты всех жаждущих новой веры, и проснулся от все время меняющегося старческого голоса:
— Здравствуй, Вихрь.
— Здравствуй, Четвертая.
Они стояли обнявшись в свете масляной лампы, затем Катрин отступила, села на второй стул и пристально вгляделась в лицо Мильвио.
— Совсем. Чуть. Ну, может, лет на пять ты стал старше с тех пор, как мы виделись. А это было уже давно. Ты помнишь когда?
— Не смогу с уверенностью сказать… Катрин? Интересный выбор имени.
— Нэ. Мое имя давно уже — Нэ.
— Забавно.
Они смотрели друг на друга через стол, он взял ее руки в свои, внимательно изучил морщины.
— Ты изменилась.
— Годы не властны лишь над тобой. Рыжий, как всегда, позаботился о своем лучшем друге. Но ты знаешь, я еще на многое способна. До сих пор могу огреть тебя палкой, как во времена, когда учила тебя фехтовать.
Смех его был тих и грустен.
— Я увидел птицу и понял, что ты близко, — наконец сказал Мильвио. — Давно ты не покидала Пубир.
— Этот город… Я тепло относилась к нему, еще в те времена, когда он знал лучшие дни. Хорошие были времена.
— Хорошие, — согласился он. — Полагал, что ты, как Вил Серебряный Гнев, уйдешь в мир Трех Солнц и Двадцати Лун.
— Те тропы утеряны до моего рождения. — Она кашлянула. — Нашел кого-нибудь из старого народа? Помню, ты горел этой идеей.
— Я встретил нескольких, — неохотно ответил он. — Их тяжело распознать, пока не появляется водоворот, а до этого сила часто скрыта. Лишь одного я смог разглядеть задолго до пробуждения. Но… все закончилось неудачно. Те, кто поверили и пошли за мной, не вернулись из-под крон.
— Жаль. — Дэйт ощутил, как она разочарована. — Очень жаль. Смешно… я — и жалею о них. Как интересно насмехается надо мной судьба, не находишь?
— Мы все меняемся с годами. Ненависть уходит.
— Уходит? Сомневаюсь. Скорее тлеет где-то здесь…
Воин не видел жеста. Не смотрел. Накрылся одеялом с головой, кляня себя за то, что оказался в таком положении.
— …Мой учитель вбил в меня ненависть к ним с первым рисунком. С иглой, впивающейся в кожу. Со звоном колокольчика. Они всегда были врагами, и теперь мы ищем их и пытаемся сделать… кем, Вихрь? Друзьями?
— Порой они больше люди, чем мы с тобой. Ты так это и не поняла?
Последовал тяжелый вздох.
— Непросто старухе менять взгляд на уже прошедшую жизнь, парень. Жить во время упадка, помнить прошлое, забывать тех, кто сражался рядом, канул на ту сторону и… прощать. Но, видят Шестеро, я пытаюсь. Пытаюсь ломать себя и то, кем я являюсь. Тысячелетия ненависти от рыцаря к рыцарю. Это сложно преодолеть.
— Рыцарей больше нет. — Его голос стал жестким. — Ты последняя. У тебя ведь не получилось? За столько-то лет.
Она хмыкнула и сказала с некоторой ноткой гордости:
— Возможно, что удалось.
Мильвио не стал расспрашивать, а Дэйт и вовсе не понял, о чем они.
— «Возможно». — В его голосе слышалась усталость. — Мы столько лет готовились к тому, что пришло, но все равно остались без оружия. Ты ведь тоже пыталась искать асторэ.
— Я? — удивилась та. — Я слишком стара, чтобы, как ты, мотаться по трактам и странам. Птицы были моими глазами. Но мне не удалось найти никого. Лишь недавно повезло, но и тут ошиблась. Он умеет читать, и апельсины не кажутся ему отвратительными. Я наткнулась на белое пламя.
Смеялась она сдавленным, кашляющим смехом. Неприятным, дребезжащим и каким-то болезненным.
— Еще одна насмешка судьбы.
— Кто он?
— Лейтенант.
— Ты серьезно?
— Его предки с Летоса, проклятая кровь порой просыпается в самый неподходящий момент. Ты удивлен?
— Тем, что ты его не убила? Время лечит, но я помню, как ты ненавидишь тзамас. Ваши ордена всегда были по разные стороны. Не знаю, сколько лет длится вражда.
— С тех пор, как уцелевшие из Шестерых ушли, оставив мир на других. Уже никто не помнит причин конфликта, но мы старательно следовали тропой крови из века в век. Сотни погибших с каждой из сторон. И вот, что теперь? Одни все забыли, другие же… другие же устали от вражды. Лейтенанту ничего не грозит, Вихрь. Он милый мальчик, хоть и несколько серьезный для своего возраста.
— И все же ты не любишь тзамас. Несмотря на все свои слова.
Ее голос стал резким и чуть вибрирующим, словно старуха с трудом сдерживала дурное настроение:
— У тебя короткая память, Вихрь! Ты забыл, как они гнали вас через половину континента, от даиратов чуть ли не до крепости Кама? Вас, лучших учеников Мелистата? Тогда вы говорили, что они куда менее опасны, чем шаутты. Смеялись и собирались преподать им такой же урок, как они получили за двести пятьдесят лет до нашего рождения. Помнишь, что было потом? Поражение за поражением. Они всё заражали смертью, не испытывали жалости, забирали мертвых в свои растущие день ото дня армии. И там, у Мокрого Камня — вы почти проиграли. Ты помнишь?
— Помню, — ответил южанин. — Мы были ослаблены, и они тоже. Силы равны. Никто не мог взять верх, но пришла ты. И мы победили. Закатали их в то самое поле, к мертвецам, что больше не вставали. Закат продолжался два дня, и ночь никак не наступала. Так что я помню, Четвертая. Что было и кому мы обязаны победой.
— Тогда ты помнишь и что сделал твой лучший друг и та, которую ты боготворил. Я взяла в плен сильнейших. Самых опасных. Мы должны были их казнить в Пубире, перед дворцом короля, как я обещала ему. Но Рыжий был против.
Она скрипнула зубами, так громко, что этот звук должны были бы услышать даже за пределами небольшой казармы.
— Мы отвезем их на Талорис, к Мелистату, сказал он мне. Плевать я хотел на желания, на кровожадность твоего царька. Не позволю уничтожать знания, пускай и столь отвратительные. Они могут быть полезны. Полезны! — Катрин, которую звали Нэ, буквально выплюнула это слово.
— Ты не можешь не признать, что в итоге он оказался прав, — напомнил ей Мильвио.
— Прав, — с презрением прокаркала старуха. — Даже если бы он вырвал тебе сердце, все равно бы был прав. Ладно… признаю. Указывающие пригодились, но их появление случайность. Он не мог предвидеть, таким даром владела лишь Мири да некоторые асторэ. Рыжий был вечным лжецом и плутом. Скользким, точно обмазанная маслом змеюка. Хотя… змея ядовита, а он не кусал и не травил. Впрочем, ты понял меня. Он повзрослел резко и сразу — лишь после того, как Мелистат убил ее.
— Многие повзрослели тогда, — глухо сказал ей Мильвио. — Наша юность сгорела в тот день. Сразу пришла зрелость, а может, и старость.
— Может, — не стала отрицать собеседница. — Но он всегда лгал. И знал про сестер. Клянусь своими рисунками, Вихрь, — знал тогда, когда не знали даже они. Ему приглянулись красивые глаза в ту роковую ночь, когда он вырвал девиц из Калав-им-тарка, победив шауттов. А дальше… дальше была ложь. Годы лжи, и клубок все запутывался и запутывался. Ты ведь тоже знал, что они обе не умеют читать.
— Узнал, — не стал отрицать тот. — Но не сразу. После бала в крепости Кама. Через несколько лет.
— Как он это проделывал?
— Он был искусным волшебником. Видел их глазами, шептал им в ухо текст, помогал писать письма, управляя рукой. Никто не замечал. Почему ты спрашиваешь об этом только теперь? Спустя столько лет?
— И ты не понял, что сестры — асторэ?
— Я был молод. — В его голосе проскользнула грусть. — Беспечен и не всегда задумывался о том, о чем следовало. Я не понял. И они обе не поняли. Стыдились своей безграмотности. Того, что буквы не складывались в слова. Боялись, что Мелистат выгонит их из школы, лишит права учиться. Но маленький фокус моего друга позволил им ощущать уверенность, а их прекрасная память… их память позволяла запоминать десятки фолиантов, стоило лишь прочитать их вслух.
— Ложь, — мягко почти пропела Нэ. — Вот что было началом нашего конца. Маленькая ложь, которая привела сам знаешь к какому итогу. Рыжий всегда лгал и там, у Мокрого Камня, обманул меня. Он обещал, что они умрут, но тзамас выжили по его воле. Да. Я до сих пор таю обиду на него за тот вечер.
— И ты ушла.
— Да. Ушла. Его ложь, все возрастающая подозрительность Мелистата и просыпающееся безумие. Я ушла за границы замков Белого пламени, туда, где можно без оглядки на интриги драться с шауттами, искари и порождениями той стороны. А когда я вернулась, вы уже все вцепились друг другу в глотку, мир горел и бился в агонии. Знаешь, я почти уверена, что демоны все подстроили. Когда подсунули Рыжему смазливое личико, догадывались, чем все закончится. А то, что происходит сейчас…
— Знаю, — прервал ее Мильвио. — Всего лишь продолжение. Именно поэтому мы и встретились спустя столько лет.
— В тебе все еще живет вина.
— Я виноват в том, что произошло. Если бы не я, она осталась жива. Войны бы не было.
— Сомневаюсь, ну да ладно. Бесполезно спорить о том, что уже случилось и что нельзя изменить. Ты писал о девушке.
— Да. Она тзамас.
— Хм… ты влюблен, — после недолгого молчания промолвила Нэ. Дэйту показалось, что она улыбается и удивлена. — Она красива? Так же как любовь Рыжего?
— Они разные.
— Пусть так. Разные. Сильна?
— Да. Я доверяю ей, как себе.
— Опыт?
— Больше, чем у твоего лейтенанта.
— Его следует взять с собой. Научить. Двое тзамас лучше, чем один. Жаль, нет асторэ. И непонятно, что с моим учеником. А еще я чувствую, что ты был на Талорисе. Твои волосы до сих пор пахнут им. Как и волосы твоего друга. Кстати, он не спит все это время. Ты в курсе?
— Да. Сиор?
Дэйт ругнулся про себя, сел на лежанке, сказав:
— С вами вряд ли уснет хоть кто-то.
Старуха засмеялась:
— Не оправдывается. Мне нравится. Он знает? — В ее голосе послышалась угроза.
Это было бы смешно, если бы не то, что услышал Дэйт.
— Он друг, — мягко напомнил Мильвио.
— Друг. Ну тем хуже для него. Друзья вечно влипают в неприятности из-за других друзей. А у нас с тобой, мой друг, начинается серьезный разговор. Следует многое обсудить до утра. Не могли бы вы поискать себе другое место для ночлега, мастер Дэйт?

Четырнадцать рот переброшенного сюда с востока Третьего полка располагались вплотную к стенам Балка, в наспех построенных еще летом, но вполне добротных казармах. Здесь же выстроили конюшни, склады, кухни, кузницу и мастерские шорников. Остальные роты были расквартированы в городе или заняли свободные места в гарнизонах других частей.
Для его отряда выделили помещение, прямо возле Пуговичных ворот, в шаге от казармы стражи, в которой лейтенант устроил на ночлег южанина и фихшейзца, приказав людям Смолистого приглядывать за ними всю ночь. Эйрисл не питал к ним доверия, даже после произошедшего.
Да и понимал ли он, что вообще произошло? Завтра, когда появятся силы, следовало поговорить с чужаками и задать множество вопросов. Он знал, что «завтра» — крайне неудачное время. Куда хуже, чем «сегодня», ибо некоторые вещи требуется узнавать сразу, не откладывая, чтобы у допрашиваемых не появилось времени на обдумывание, сговор и прочее.
Но он слишком устал. Да и не хотел разбираться, кто его случайные спутники. Друзья, враги или просто люди, оказавшиеся не в то время и не в том месте. Он, как и многие в отряде, был уверен, что южанин что-то сделал — иначе никто бы не ушел со снежной равнины. Все бы достались Бродяге.
А это требовало к нему хоть толики благодарности. За спасенные жизни. Поэтому лейтенант оставил горного и треттинца в покое.
По крайней мере, на краткое время до рассвета. Попросил Говерта показать им, где можно переночевать, а сам отправился к командиру полка. Но тот вместе со Второй и Двенадцатой ротами уехал в Западный лагерь беженцев и вернуться должен был не раньше середины следующего дня. Эйрисл приказал убрать тело странного существа в ледник, а после отправился ужинать в трактир, из которого сделали столовую для солдат и гарнизонной стражи.
Слишком поздний час, так что за столами расположилось лишь несколько человек, все из его роты. Внутри было душно из-за натопленных печей, и Эйрисл снял шапку и куртку, а также верхний свитер, бросив одежду на лавку.
Повар, земляк сержанта Говерта, по просьбе десятника налил рыбной похлебки, положил лейтенанту двойную порцию тушеной баранины с чесноком и достал из-под стойки маринованные белые сливы, пряные, с перцем, которые так любили в Фихшейзе. А после выдал большую кружку темного, очень горького пива. Эйрисл не стал от него отказываться, хотя понимал, что если выпьет ее всю, то заснет прямо за столом.
Голод, дремавший весь день, пробудился с новой силой. Он ел с необычной жадностью, стараясь не спешить и не глотать целые куски, осторожно запивая пивом. Насытившись, кивнул Говерту, болтавшему с поваром, чтобы подошел, сказал негромко:
— Ну?
— Солдаты — ваши люди, господин лейтенант. О том, что случилось, они не станут болтать, пока вы не перемолвитесь с Капитаном. Двое ушли в город, к семьям, остальные или спят, или здесь. Я попросил не закрывать помещение на ночь. Не все хотят возвращаться в казармы.
— Сам иди поспи, если сможешь.
— Смогу, — пожал плечами десятник. — Хотя такого я не видал. Много хороших людей сегодня погибло ни за что.
Он встал, поколебался:
— Ребята говорят, и я хотел бы, чтобы вы это услышали, господин лейтенант.
Эйрисл кивнул, разрешая продолжать.
— Они считают, что вашей вины нет. И если вдруг где-то там, — сержант ткнул пальцем в потолок, — начнут проводить дознание, то солдаты выступят на вашей стороне.
Он отсалютовал, и лейтенанту пришлось ответить, прежде чем сержант ушел. Из сумки, которую Эйрисл принес с собой, он достал несколько листков бумаги, чернильницу с завинчивающейся крышечкой и перо, все, что выпросил у знакомого интенданта. Следовало не задерживаться с рапортом и утром оставить его на столе заместителя капитана.
Плохо заточенное перо царапало бумагу, приходилось то и дело вытирать его о край чернильницы, чтобы не оставлять на бумаге разводов. Рядом несколько солдат, достав кожаный стаканчик, решили поиграть в кости. Кубики падали, катились по столу, и их стук вызывал в душе лейтенанта странное умиротворение. Раздражение, да и усталость медленно покидали его.
Голод отступил, наконец-то вернулась сосредоточенность и ясность мыслей. Хотя он до сих пор все еще был там… среди ужаса, воющего ветра, хищного волка, кружащего вокруг них, походивших на овец, сбившихся в кучу.
Он чувствовал гибель каждого. Острой резью в желудке, словно по нему изнутри проводили кинжалом, клинок которого был выкован из жестокого льда. Тупой болью в сердце она до сих пор осталась с ним. Мятной сталью, вызывающей онемение в груди, которое распространялось выше, к горлу, стоило лишь начать отслеживать ее.
Эйрисл словно бы ощущал в своих руках душу каждого солдата. Как они проскальзывали у него между пальцами юркими шелковыми нитями, исчезая в вечности. Одну из последних он даже поймал, успев инстинктивно сжать пальцы. И тут же, охнув, ослабил хватку. Ему показалось, что шелковая нить рассекла ему кожу, мышцы, а затем и кость.
Душа Меха ушла, исчезла, оставив после себя лишь чувство пустоты да беспомощности.
Глупые смерти. Человек не может противостоять подобному. В такого врага нельзя выпустить стрелу, отбить удар мечом, закрыться щитом. Это сила прошлого. Страшная и неконтролируемая. Оказаться перед ней все равно что перед табуном лошадей, несущихся сломя голову.
Подобное нельзя остановить никому, кроме героев из ушедшей эпохи.
Но южанин смог.
Он говорил с ветром, словно со старым псом, и тот лежал у его ног, едва слышно поскуливая от счастья, и лишь несколько раз подвыл словно бы от старой обиды, жалуясь, что с ним поступили жестоко и совершенно несправедливо.
Кости вновь застучали по столешнице, кто-то проиграл и негромко ругнулся, а Эйрисл взял следующий лист, обмакнул перо, задумался, подняв взгляд от бумаги, и увидел, как в двери входит воин Горного герцогства. Он стоял, поглядывая то на столы с солдатами, занятыми игрой, то на поваров, уже убиравших котлы и кастрюли.
— Не спится, — сказал друг южанина, подойдя. Вид у него был задумчивый.
— Ко мне обычно обращаются «господин лейтенант», — без вызова заметил Эйрисл, переворачивая листы так, чтобы его собеседник ничего не мог прочитать.
Тот ничуть не смутился.
— Ко мне обычно обращаются по титулу, парень. Но можешь называть меня «мастер Дэйт» и «ты». Я не твой солдат и давал присягу не тебе. Не вижу причин заострять внимание на моем титуле или твоем звании.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Один, нависнув над столом всем своим немалым ростом, другой лишь чуть откинувшись назад, сжимая в руке перо. Кости мягко стучали, раздавались приглушенные голоса.
— Возьми себе пива, мастер Дэйт, — наконец предложил ему Эйрисл. — И захвати, будь так добр, лишний подсвечник с того стола.
Тот вернулся с пивом (хотя сперва ему и не желали его наливать, лишь окрик лейтенанта подействовал), а также с потускневшим подсвечником, на котором стояли подтаявшие свечи среди оплывших горок воска вокруг плоских площадок.
Сел, под его весом скрипнула лавка.
— Моя секира, — напомнил он. — Я ее так и не получил.
— С кем собрался сражаться?
— Когда у тебя есть оружие, количество сражений и драк гораздо меньше, чем когда его у тебя нет. — Широкое лицо северянина осталось бесстрастным, а слова прозвучали веско, словно каждое из них было тяжелым камнем, брошенным в спокойную воду.
— Она вместе с другими вещами в конюшне. В стойле моего коня. Получишь ее завтра.
— Конюшни недалеко. Через улицу и налево. Можно дойти и сегодня.
Он был настойчив, хоть и говорил неспешно, мягко. Довольно необычно для человека таких габаритов. Эйрисл вполне представлял его в тяжелой броне, где-нибудь на острие атаки, с этой самой секирой. В баталии с радостью берут таких воинов. Они — основа Горного герцогства. Незыблемая стена, о которую не раз и не два разбивались армии Фихшейза.
— Скольких моих соотечественников ты убил этим оружием?
— Ни одного. — И, заметив недоверие на лице кавалериста, пояснил: — Она появилась у меня утром этого дня. Или уже прошлого?
Он несколько устало потер глаза, будто в них насыпали битого стекла. Устал не меньше всех остальных.
— А до этого?
— А до этого я был ранен и не мог сражаться. И убивать.
— Ранен? Это сделал кто-то из моих земляков?
Снова мягкая усмешка:
— Верю, что тебе очень бы хотелось, чтобы так и было, но спешу огорчить. Меня крепко отдубасили не твои, а мои земляки. Что поделать. У нас в горах суровые нравы.
Эйрисл закрутил чернильницу, прежде чем задать давно интересующий вопрос:
— Ты из тех, кто верит в Вэйрэна?
Лицо Дэйта мгновенно исказилось от гнева, но он тут же взял себя в руки и слабо покачал головой:
— Нет. Я предпочитаю объятия Шестерых, а не того, кто идет в плаще, сотканном из тьмы. Сейчас на моей родине верующих в Темного Наездника большинство, что… удручает. Скажем так.
На его щеках выступили желваки.
— Получается, ты бунтовщик и изменник? Раз не поддерживаешь молодого герцога?
Эйрисл не смог прочесть в глазах Дэйта появившуюся эмоцию и, видя, что его тяготят расспросы на подобную тему, замолчал и отхлебнул пива из кружки.
— Моя страна теперь далеко. Дальше, чем ты можешь представить, парень, — сказал Дэйт. — В прошлом, которое потеряно. Она лишь в моих воспоминаниях. Ведь Львиный трон стал проклятым, а Шаруд — недоступным. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться. Хоть кто-то сможет? Все слишком сильно изменилось, и там, где властвовал свет и радость, теперь одни лишь тени.
Лейтенант вспомнил о чудовищном существе из-под снега.
— Чего хочет твой… их новый герцог?
Лишь пожатие плечами ему было ответом.
— Люди говорят о тьме, о синих огнях, о чудовищах, о тысячах мертвых. О шауттах, что теперь служат Вэйрэну, который смог их подчинить…
— Я слышал слухи, — перебил его Дэйт. — Но поди пойми, где в них правда, а где вымысел. Что-то происходит там, за горами. Все ждут, что сделает эта… Рукавичка. Не терзай меня вопросами, лейтенант. Я рад бы ответить, однако знаю еще меньше, чем ты.
Одна из игральных костей упала со стола и подкатилась к ногам Эйрисла, стукнув в сапог. Он наклонился, чувствуя тепло, оставшееся на гранях. Бросил солдату, и тот ловко поймал ее.
— Почему рота? — внезапно спросил Дэйт.
— Что? — не понял лейтенант.
— В кавалерии Фихшейза такой отряд называется полусотней. Почему вы «рота»?
— Потому что Третий полк долгие годы находился на восточной границе Ириасты. Там, где во время прилива море из-за рельефа устремляется в глубь континента. Розовые болота, красные от множества маленьких рачков. Соленая гиблая вода. Третий полк веками стоял вдоль этой границы, и солдаты не знали о лошадях. Мои предшественники, двести лет назад, были разведкой на лодках. Но однажды все изменилось, солдат перебросили сюда, пришлось приспосабливаться. А название «рота» решили оставить. В память о прош…
Ему показалось, что мир мигнул, а после утратил теплые краски. Пламя в очагах и на свечах теперь горело ярко-синим светом.
Дэйт, зашипев, дернулся, с шумом отодвигая лавку назад, вскочил, схватился за кинжал, озираясь.
Возле входа Эйрисл увидел Говерта. Тот смотрел прямо на него, и глаза у старшего сержанта блестели серебристым металлом…
Дэйт оперся на ладони, два удара сердца соображая, что случилось, а затем, ругнувшись, сел, потрогав шишку, появившуюся за левым ухом. Он помнил порыв ветра, погасивший все огни в помещении, крик лейтенанта, попавшую в лицо горячую кровь, хрип, вспышку, когда крыша не выдержала и рухнула.
Жив, слава Шестерым. Пока еще жив.
Он ошалело покрутил головой, пытаясь сориентироваться. Сидел среди завалов, а вокруг была ночь.
Крики. Синее зарево пожаров до неба. Звон оружия. Какие-то тени мелькают на границе зрения. Трубят рога. Бьют колокола. И все это пытается засыпать падающий с неба снег.
Он поднялся, проверяя, все ли кости целы.
Грохнуло так, что вздрогнула земля. Еще раз. И… снова. Что-то взвыло, уцелевшая стена солдатской столовой, и так едва державшаяся, жалобно затрещала, сдвинулась, но каким-то чудом устояла, не завалив Дэйта бревнами.
Он нашарил на полу выроненный кинжал. Слабое оружие против демона, но лучше, чем с голыми кулаками. Стал пробираться через завалы, перешагивая через балки с торчащими гвоздями, битую черепицу и сломанную мебель. Почти тут же наткнулся на разорванное тело лейтенанта, с которым только что разговаривал.
Увидел край его тускло-серого плаща, остановился, не испытывая ни сожаления, ни печали. Еще один человек в его жизни, который появился и почти сразу же исчез на той стороне. Он не стал вытаскивать останки из-под завала, незачем тревожить мертвых — судя по творящемуся вокруг, к утру их станет еще больше, — лишь подумал, что пусть Шестеро будут милостивы к этому воину.
Дэйт выбрался на узкое пространство между казармой и развалинами столовой, когда кто-то за его спиной рявкнул сильным голосом:
— Мордой в землю!
Он послушно упал в снег, прижавшись щекой к колючей холодной поверхности, и над ним прогудел рой рассерженных ос. Пролетевшие стрелы ударили в странную синеглазую тварь, волочащую по земле огромный брус металла, отдаленно похожий на топор. Внезапно она одним прыжком взмыла в воздух, перемахнула через лежащего Дэйта и врезалась в отряд лучников, взмахнув оружием. Во все стороны плеснуло темным, раздались крики. Дэйт вскочил, бросаясь в проем между казармами. Понимал, что ничем им здесь не поможет без оружия.
Он должен был как можно быстрее найти Мильвио.
За спиной прокатилась волна горячего воздуха, раздались новые крики, мгновенно оборвавшиеся, словно кто-то захлопнул тяжелую дверь.
Казарма, в которой он оставил треттинца и старуху, ярко пылала. Синий огонь злыми юркими саламандрами плясал по стенам и крыше. Вокруг тела погибших. Он склонился над одним из них, с трудом разжал пальцы, все еще теплые, сжатые на рифленой рукояти моргенштерна.
Кто-то прыжком перемахнул с крыши на крышу, да таким длинным, что Дэйт присел, сжимая добытое оружие, но этот неизвестный не вернулся. То ли не заметив человека, то ли счел его малоинтересным.
Воин быстро прикинул свои шансы. Выйти в одиночку против шаутта или того странного создания с топором — почти самоубийство. Если Мильвио жив, то вряд ли он вернется сюда. А значит, следует идти к воротам, выходить из города. Там, в замке герцога да Монтага, он дрался потому, что давал клятву защищать правящую семью. Здесь же ему биться было не за кого. Если Шестеро решат, он встретится с южанином рано или поздно.
А пока следует оставить за спиной разрастающийся хаос. Не бросаться сломя голову в схватку.
Мимо, скуля и подвывая, пронеслась собака. С воплем кто-то упал с городской стены, раздался хлюпающий звук. Дэйт вскинул голову, увидел лишь скользнувшую тень между зубцами.
Шаутт, вне всякого сомнения.
Он не знал, сколько их тут, но допускал, что не один и не два.

Дэйт остановился перед широким пространством возле Пуговичных ворот.
Несколько сотен солдат сражались с бледнокожими существами, в которых он узнал мэлгов, виденных на Талорисе. И те и другие сходились яростно, а потому не замечали, как из мрака выходят одна, две, три, четыре, пять нескладных синеглазых фигур.
— Берегись! — заорал он, но никто в горячке боя его не услышал.
Булькнуло. Захрипело, и магия широким невидимым конусом хлестнула и по друзьям, и по врагам, оставляя от людей и мэлгов лишь серый песок. Дэйт отшатнулся назад, машинально закрывая глаза рукавом, когда ветер швырнул ему в лицо прах.
Он понял, что не пересечет открытое пространство, пока возле ворот эти твари. Шагнул назад, не понимая, что делать дальше. Город ему незнаком, и он скорее заблудится на улицах, чем найдет другой выход.
Гибкий силуэт оказался рядом. Это змеиную грацию, легкий шаг, скольжение по теням Дэйт очень хорошо помнил, а поэтому не колебался. Одним сильным расчетливым движением ударил моргенштерном снизу вверх, ломая телу челюсть. Раскрошенные зубы брызнули во все стороны, голова дернулась назад, и шейные позвонки неприятно хрустнули. Чужая рука перехватила оружие, когда оно начало обратный путь, сверху вниз, чтобы раскроить шаутту череп, и Дэйт, не став сопротивляться, разжат пальцы, отпустив рукоять за секунду до того, как резкий рывок едва не оторвал их.
Ткнул кинжалом под грудину, вогнав широкий тяжелый клинок по самую рукоятку. Точно бык боднул головой, сминая врагу носовую кость, и тут же отпрянул назад, когда шипы бойка разминулись с его скулой всего лишь на дюйм.
Моргенштерн врезался в деревянную стену занимающейся казармы с такой силой, что глубоко застрял в ней. Демон с изуродованным лицом усмехнулся, но вышло плохо, лиловый язык из-за сломанной и вывернутой челюсти вываливался изо рта.
Поманил Дэйта к себе бледной рукой. Небрежно, с уверенностью, что человек от него не уйдет. Затем вырвал кинжал из своего тела.
Высокий силуэт появился за спиной шаутта, и в какой-то миг Дэйт решил, что это снова одна из тех странных тварей, но почти сразу же он узнал Катрин. Ее грубое лицо было иссечено тенями и бликами синего огня разрастающихся пожаров. Старуха опустила ладонь на затылок лунного человека, дернула рукой так, словно снимала чулок или змеиную кожу, и тварь, булькая, упала ей под ноги и стала расползаться зеркальной лужей.
Она переступила через нее и мощным рывком вырвала из стены застрявший моргенштерн.
— Друг, — проскрипела Катрин. — Странное я время нашла, чтобы заводить себе друзей. Ладно. Видно, Шестеро так хотят. Иди за мной и не отставай. Вихрь не простил бы мне, если бы я дала тебя прикончить.
Она не сказала других слов, но Дэйт услышал их. И Катрин, как видно, знала это. Поэтому лишь изогнула краешек сурового рта.
И слова эти были «если бы я тебя прикончила».
Отчего-то воин не сомневался, что ей бы это удалось с такой же легкостью, как шаутту.

Эйрисл с уцелевшими солдатами отступил через кухню, потеряв во мраке Дэйта. Возвращаться не стал, так как что-то с силой ударило по стене, бревна треснули, и рухнула крыша.
Он пытался организовать сопротивление, собрал вокруг себя ничего не понимающих, мечущихся по улице солдат. Его отряд разрастался, люди из нескольких рот присоединялись к нему и возле Пуговичных ворот столкнулись с мэлгами. Эйрисл никогда не видел их, но сразу узнал по старым сказкам.
Твари сражались копьями и топорами, отчаянно перли вперед, словно забыв, что они не бессмертны. Дрались с яростью, и люди, прижатые к казармам, держались лишь благодаря щитам. Но Эйрисла и еще несколько человек оттеснили в сторону соседней улицы. С десяток рычащих противников выдавливали их все дальше от центра схватки. Рядом упал один воин, второй, третий.
В конце концов удалось добраться до крепостной башни и захлопнуть калитку. Эйрисл, державший в руке окровавленный кавалерийский дротик, осмотрел помещение с единственным синим факелом на стене, затем пересчитал уцелевших.
Четверо.
Один был в форме гарнизонной стражи.
— Где мы, солдат? — спросил его лейтенант. — Где мы? Понимаешь меня?
Тот поспешно кивнул.
— Башня Желудя, господин лейтенант.
— Выход отсюда есть?
— Да. На вторую стену, и по ней можно до лестницы в купеческие кварталы.
— Ну так не спи, солдат! Веди нас! Быстрее!
На стене никого, кроме ветра. Внизу все горело, мелькали тени. Тут и там шел бой.
Эйрисл увидел крыши конюшен, далекие отсюда, и облегченно выдохнул. Пожара там не было.
Пока не было.
А значит, с Тионом все в порядке. Но долго это продолжаться не может.
Он вновь ощутил кислый вкус во рту, головную боль и на этот раз сообразил сразу. Отодвинул стражника, шедшего первым, как раз в тот миг, когда путь им преградила тварь с синими глазами.
Он с силой швырнул в нее дротик, и она, вскрикнув неожиданно высоко и тонко, зашаталась, а после рухнула вниз. Прямо на горящую крышу, проломив кровлю, исчезла в синих искрах и пламени.
Купеческие кварталы находились через улицу от Пуговичных ворот, где все еще слышался звон металла. Именно здесь, среди острых углов и усилившегося снегопада их и нашел шаутт в теле Говерта.
Сопротивление людей было скоротечным и жалким. Шаутт с ленивой грацией убивал одного за другим голыми руками, ломая им шеи, точно цыплятам. Пока не остался лишь Эйрисл.
Тот не собирался сдаваться, выхватил кавалерийский меч. Рассек «сержанту», когда-то бывшему его другом, лицо, отрубил пальцы на левой руке и пропустил миг, когда тени сгустились, пришли в движение и оплели его ноги и руки, лишая подвижности.
Теперь лейтенант мог только ругаться, и он выдал несколько прекрасных фраз, но, к сожалению, они были не тем оружием, что могло повергнуть демона.
— Надо же, — бесцветным голосом прошелестел шаутт, подойдя почти вплотную. — Ну надо же. Сама смерть. Впрочем, мне не важно, что есть. Даже если мясо смердит падалью.
Он оскалил зубы, клацнул ими. Громко и неприятно.
Лейтенант вспомнил сон. Реки белого огня, затапливающие улицы, опаленных свиней… Вспомнил голод и кислый вкус во рту. И сразу понял, что голод и вкус — реальны. И лишь зарево, начавшее разгораться над городом, не белое, а синее.
Что-то выкатилось из-под ног шаутта. Они оба с удивлением рассматривали простые игральные кости. Эйрисл узнал их. Те самые, которые были у солдат в столовой. Ему показалось, что он чувствует их, понимает. Словно они ждут его просьбы.
Затем раздались шаги и стук копыт.
На пустой улице появился Мильвио. В одной руке он держал обнаженный меч, положив его на плечо, другой за узду вел Тиона.
— Интересные вещи тут происходят, сиоры, — сказал южанин. — Сразу три шаутта. Один в теле, двое в тенях. Ради одного человека? Вы так его боитесь или просто настолько слабы?
Глаза Говерта прищурились:
— Ты не трус или просто дурак, человече?
— Дураков среди нас много. Ну, разве что кроме коня. — Он посмотрел в глаза Эйрислу. — Конь-то, как я понимаю, очень умен.
В следующий миг он отпустил узду, и лейтенант рявкнул приказ:
— Кейдо!
Тион в движение оказался рядом с раскрывшим рот демоном, схватил его зубами за плечо, дернул головой, мотая из стороны в сторону, как пес мотает тряпичную безвольную куклу.
Мильвио пригнулся, когда жгут из тени ударил ему в голову, через второй южанин перескочил, так, как ребенок перескакивает через прыгалки, и серебристая полоса металла перерубила тень. Заставила обрубок извиваться, расплескивая вокруг себя ртутные капли. Хватка на запястьях Эйрисла ослабла, он рванулся, ощущая, как сдирает кожу на руках.
Южанин дрался возле коня и, когда неожиданно сверкнула молния, закрылся от нее оказавшимся у него в руках стальным веером. От грохота у лейтенанта заложило уши, он ослеп. Но продолжал сопротивляться, дергаться и внезапно ощутил игральные кости словно часть своего тела. Будто бы они были пальцами и чувствовали все, что происходит в городе. В Балке сотнями умирали люди, и он видел, как шелковые нити рвутся и утекают на ту сторону.
Внезапно его отпустили, он рухнул на колени, а когда зрение вернулось к нему, бой все еще продолжался.
Вот только остались лишь Говерт и Мильвио. Шаутты-тени исчезли. То ли были убиты, то ли сбежали. Тион лежал на земле, его рыжие бока тяжело ходили, а темное пятно, растекающееся под его шеей, не оставляло никаких сомнений в том, что случилось.
Лейтенант подхватил кости, он считал очень важным держать их в руке, бросился к своему другу в тот момент, когда алый шелк нити уже змейкой стремился прочь.
Кости дали ее увидеть так отчетливо, что Эйрисл протянул руку и схватил. Шелк распорол кожу, мясо. Было очень больно, но он лишь стиснул зубы, чтобы не закричать, и продолжил удерживать это нечто.
Знал, что если отпустит, то все было зря…

Старуха, прямая как палка, шла быстро и легко, словно молодая девчонка. И Дэйт никак не мог совместить два этих непохожих образа в один.
Она не обращала на него внимания, предлагая самому следить за тем, что он делает. Лишь раз остановилась, выставив руку с моргенштерном в сторону, веля замереть. Выждала минуту, во время которой ничего не случилось, и вновь двинулась дальше.
Они оказались возле крепостной башни, маленькую бронированную калитку которой пыталась выбить восьмерка рассвирепевших мэлгов.
— Жди, — буркнула Катрин.
Он даже возразить не успел. И остановить тоже. Хотя, наверное, и не сумел бы этого сделать.
Она вклинилась между мэлгами, и тяжелый моргенштерн начал собирать жатву. Била скупыми отточенными движениями, вверх-вниз. Вниз-вверх. Круша черепа, проламывая грудины и дробя плечи да ключицы столь буднично и просто, словно сражалась с глиняными горшками. Лишь один успел ответить, ткнув в нее копьем. Старуха даже не отшагнула, так… чуть отвела бедро, пропуская тычок, а после попросту оторвала руку мэлга. Высвободила копье, швырнула его Дэйту.
Он поймал двумя руками, так ничего и не сказав, явно вызвав этим ее одобрение. А после произошло и вовсе не виданное. Моргенштерн обрушился на дверь и вместо того, чтобы лишь бесполезно звякнуть, выбил ее, открывая темный проход.
Они поднялись по лестнице, вышли на стену, преодолели по ней почти две сотни ярдов, спустились вниз.
Здесь Мильвио наседал на шаутта, тот, скалясь, отступал, в его серебристых глазах был страх и недоверие. Лейтенант, оказавшийся живым и невредимым, стоял в луже крови над своим конем, обняв его за шею, и что-то шептал. Там же, в крови, лежало два игральных кубика, сиявших странным, очень бледным светом.
Катрин негромко свистнула, Мильвио ловко отпрыгнул назад, и бабка исчезла. Превратилась в размытый силуэт, пронесшийся по темной улице, опрокинувший демона. Моргенштерн врезался ему в голову, не оставив от нее целых частей. Мелькнула черная тень.
— Ушел, — сказал тяжело дышащий треттинец.
— И Шестеро с ним, — прошелестела старуха. — Мы здесь не для того, чтобы охотиться на тварей той стороны. Что ты делаешь, парень, скажи на милость? Твой конь уже несколько минут как издох.
В ее голосе слышалось нескрываемое раздражение.
Примерно в этот же миг зверь приподнял голову над землей и посмотрел на нее мертвыми глазами.

Балк продолжал гореть, но колокола больше не били.
Эйрисл чувствовал голод, а еще словно кто-то воткнул раскаленный штырь в его левую руку, да так там поставил. Голова кружилась, и ему тяжело было сосредоточиться. С одной стороны, он все видел своими глазами, но в то же время глазами Тиона. Грани костей впивались в ладони, ему едва хватало сил, чтобы удерживать шелковую нить. Не дать ветру подхватить ее, выбросить на ту сторону.
— Пора уходить, сиор, — сказал ему Мильвио. — Город потерян. Отряды мэлгов входят в него.
Эйрисл отрицательно мотнул головой:
— Нет. Я командир, и там мои люди.
— Если они и живы, то вы им ничем не поможете.
— Я не оставлю свою роту. — Он говорил с трудом, ощущая слабость и голод. — Возвращаюсь.
— Нет времени спорить с дураками, — жестко сказала Катрин и положила руку ему на плечо.
— Эй! — возмутился Дэйт. Старуха что-то сделала с лейтенантом. Тот больше не спорил, не сопротивлялся, лишь стоило ему посмотреть ей в глаза.
— Нет времени спорить с дураками, — повторила Катрин. — Будет слушаться меня, пока не уйдем подальше. Не собираюсь терять такой экземпляр. Ничего не умеющий тзамас, способный приручить кости и поднять лошадь. С первого раза. Большая удача.
— Это был его друг, — негромко проронил Мильвио. Он тоже не одобрял происходящее. — Сила дружбы и любви иногда творят чудеса.
— Темные чудеса, попрошу не забывать.
— Так нельзя, — хмуро произнес Дэйт. — Нельзя превращать людей в безвольных кукол.
Глаза Катрин стали колючими, и ему не понравилось выражение ее лица. Холод. Равнодушие. Плохо сдерживаемое раздражение. Даже злость.
— Идет война. На войне нет слова «нельзя». Так что заткнись, друг. Пока я еще помню, что ты именно друг. Я буду делать то, что считаю нужным, и лучше тебе не лезть с правилами рыцарей. Не будь рыцарей, мир бы не пришел к Катаклизму. Так что засунь свое неодобрение куда подальше, иначе я от тебя мокрого места не оставлю.
Мильвио произнес как ни в чем не бывало:
— Ты не сможешь держать его волю вечно. А он не сможет удерживать коня. Это убьет его уже через несколько часов.
Старуха наконец-то отвела взгляд от Дэйта, и он, не желая признаваться в этом даже самому себе, внезапно ощутил облегчение.
— Не убьет. Потрачу на него картинки, этого хватит, а там поглядим. Попробую научить его.
— Ему нужен настоящий учитель, Четвертая.
— Да ну? — сухо сказала Катрин. — Предлагаешь отправить на Летос и оставить там лет на двадцать?.. У нас нет этого времени. Простой выбор, Вихрь. Я думала, это будет твоя девчонка.
Его лицо стало суровым, а взгляд холодным.
— Она никогда не была предназначена для этого. И я бы тебе не позволил.
— Тогда не мешай. Нас осталось двое… Трое, но третьему давно плевать на всех. Так что лишь нам исправлять ошибки. Согласен?
Он лишь склонил голову, не собираясь спорить.
— Тем лучше для всех. Забираю его. Поедем на восток, а когда придет время — пришлю к тебе птицу. Береги себя, Вихрь. И ее тоже. Хочу увидеть ту, кто подарила смысл для твоей жизни.
С Дэйтом она не прощалась. Вместе с как будто спящим Эйрислом забралась на мертвого коня и скрылась в ночи.
Оставшиеся помолчали, глядя на зарево. Наконец Дэйт произнес:
— Тот ваш разговор. Я знаю, кто она. Сложно было не понять. А ты? Ты такой же?
Мильвио посмотрел на него с улыбкой, пожал плечами:
— Полагаю, что давно уже нет.
Южанин не спешил ничего объяснять. Бывший глава охраны герцога мрачно произнес:
— Это происходило в Горном герцогстве, теперь началось в Фихшейзе. Тьма наступает.
— К сожалению.
— Мне нет смысла ехать в Алагорию. Тьма придет и туда, а вы хотите ее остановить, хотя я и не понимаю как. Быть может, моя помощь тебе пригодится, друг?
Мильвио долго смотрел на него, а затем протянул руку.

Глава одиннадцатая
ГРОЗА

Однажды юная указывающая нашла раненого шаутта, и в ней проснулась жалость, ибо все существа, даже темные, достойны жизни. Так говорилось в сказках, что читала ей старая няня. Шаутт был прекрасен и так же юн, как она, и указывающая влюбилась в него, слушая слова, полные любви. Няня, узнав о том, что сделала девушка, сказала, что расскажет об этом таувину. И указывающая убила ее, ведь иногда любовь требует решительных действий, и отдала тело несчастной шаутту, дабы насытить его. И когда он стал здоров, то обнял указывающую, благодаря за помощь, шепча ей, что теперь они будут вместе, станут единым целым.
Шаутт сдержал обещание, пожрав свою спасительницу, а кости ее раскидал по вересковым пустошам в назидание глупцам, что верят в сказки.
Ночные истории герцогства Летос

Гроза, точно карифский кот, уже несколько дней ходила на мягких лапах вокруг замершего Пубира, то и дело глухо ворча, но не решаясь на что-то серьезное. Она заставляла людей поглядывать на небо, а обезьян — прятаться в развалинах древних крепостей, нервничать и устраивать драки между собой.
Лиловые тучи с набухшими животами, которые на закате золотились от света растерянного солнца, на мгновение появляющегося, прежде чем спрятаться за горами, обещали скорый дождь. Это пугало рыбаков, они не решались отправляться далеко в море, и оттого их улов оставался скудным, кошельки пустыми, а настроение совершенно отвратительным.
Но дождь все никак не приходил. Изредка с неба падали тяжелые вялые капли и все заканчивалось, не успев начаться. Гроза словно бы издевалась над городом, а сильнее всего над купцами, которые здраво опасались встречи с открытым морем, прекрасно зная, что им может подготовить непогода в это время года, когда внезапный дождик превращается в лютый шторм и волны поднимаются, как крепостные стены, а корабли падают в пропасти, чтобы уже из них и не выбраться, порой оказываясь на дне.
Все, кто мог, у кого не было в трюмах скоропортящихся товаров, кто не оказался связан контрактами с банками, Торговыми Союзами или тем паче Ночным Кланом, остались в порту. А потому кораблей здесь было больше, чем сельдей в старом бочонке. Все ждали, когда настанет непогода или же когда она наконец провалит ко всем шауттам, дав возможность отправиться в путь.
Гутер ис Тах, капитан «Даров ветров», невысокий жилистый дагеварец с темными бесстрастными глазами, с бородой кудрявой, совсем не седой (в отличие от тоненьких косиц, торчащих из-под бирюзового платка, ложащихся на уши и щеки), смотрел на нерешительность грозы с неодобрением человека, основную часть жизни проведшего в море. Он не был купцом, но работал на южный союз «Добрых братьев Дагевара», развозя по портам их шелк, пряности и слоновую кость. Сейчас его трюмы были пусты, из Пубира он не вез ничего, кроме документов, а потому мало нервничал из-за вынужденной задержки. Не то что капитаны других судов.
Разумеется, риски были и у него: оплата лишних дней стоянки, дозакупка провизии и воды. Да и команда не прочь «потеряться» в веселых кварталах, чтобы потратить денежки на выпивку и ласковых девиц. А рядом с вином и девками всегда появляются неприятности. К примеру, в Филгаме, два года назад, Гутер ис Тах недосчитался двоих. Одного прирезали в кабацкой драке по совершенно надуманному поводу, а другой так напился, что стал трепать языком и Господин Порта узнал, что «Дары ветров» «забыли» рассказать таможеннику о двух тюках серфо и заплатить налог.
Очень большой.
Преступно большой.
Та болтовня стоила Гутеру множества седых волос, опустевшего сундучка с резервом на взятки, повышенного внимания в будущем, а также запрета возвращаться в этот порт Соланки в течение года.
Могло быть и хуже.
Сейчас почти вся команда сошла на берег и не планировала возвращаться до завтрашнего утра. Гутер с частью матросов, оставшихся охранять корабль, маялся от безделья и удил рыбу.
Рыбалка всегда радовала его. Отвлекала от пустых тревожных мыслей. От того, что надлежало спуститься в маленькую каюту, достать полученные письма, прочитать их, отсортировать, составить ответы и подписать несколько контрактов (часть из которых тяготили его ненужными обязательствами).
Здесь, сидя на бушприте, можно ни о чем таком не думать. Брать из помятого ведра содранные с волнореза мидии, раскалывать раковины рукояткой моряцкого ножа, доставать нежное мясо, нанизывать его на крючок и закидывать в мутную, звонко бьющую о борт воду.
Затем следовало довериться судьбе. Положиться на удачу. Гутер ис Тах часто думал, отчего удачу не считают богом, не чтят точно так же, как Шестерых? Ведь от нее в жизни зависит столь многое: честность нанявшего тебя купца, слепота таможенника, попутный ветер, сила опасных течений или проплывший мимо пиратский бриг.
Гутер слышал отдаленное ворчание грома, смотрел на неуклюжий поплавок, который время от времени резким рывком уходил на дно, в сторону якорной цепи, а после вытаскивал морских собак, а если очень везло, то и плоских, охряных жаборыб. С огромной зубастой пастью, выпученными красноватыми глазами и острыми встопорщенными плавниками.
Выглядели они как мамаша одной крошки из Ума, внезапно вернувшаяся с базара с целой корзинкой змеиных яиц.
Отвратительно выглядели, чего уж скрывать.
Зато вкус этой рыбы был вполне угоден нутру Гутера, особенно если жарить бледное, сочное мясо на кокосовом масле.
Поплавок как раз ушел вниз, когда капитан обратил внимание на четырехвесельный ялик со спущенным парусом, который появился из-за пузатого треттинского ладжатто. Четверо сидели на веслах, один — тощий и высокий, с лысой головой — торчал на носу. Еще один, в капюшоне и одежде неброской, но ладной и, сразу видно, недешевой, больше присущей благородным, из тех, кто не кичится состоянием, но знает себе цену — на корме.
Лысый капитану был знаком. Он несколько раз видел его рядом с Господином Порта и знал, что главный здесь отнюдь не чиновник с герцогской лентой через плечо.
Отнюдь не…
Городская власть, эти важные раздутые индюки, назначенные из столицы волей самого герцога, мало что решала. За серьезными решениями всегда стоял Ночной Клан, а порт — порт, это очень серьезно. И здесь контролировался каждый чих. Начиная от цены за жалкий рыбацкий улов и заканчивая «налогом» с крупнейших Торговых Союзов. Золотые марки текли бесконечным уверенным потоком, оседая в нужных сундуках.
Гутер ис Тах тоже платил положенную дань владельцам Пубира. И не роптал. Он привык принимать негласные правила, умел считать и понимал, в чем проигрывает, а в чем выигрывает. Выигрывал больше, а потому каждый сезон, а то и чаще возвращался в этот город с товаром, который ему доверяли уважаемые купцы. Он не оставался внакладе, даже отдавая часть заработка тем, кто руководит тенями.
— Ферни, — негромко окликнул Гутер, откладывая удочку, продолжая смотреть на лодку. — Ферни, дери тебя все уины!
Его помощник, низкорослый, с кожей цвета старого мореного дерева, топая босыми ногами, подбежал к борту, сразу понял, почему его позвали, сказал негромко:
— Неприятностей быть не должно.
— Ты всех подмазал?
— Как всегда, — уверенно ответил тот. — Клянусь. Все, кто должен был, деньги получили.
— И вместе с тем они плывут именно к нам. Что в тайниках?
— Ничего не найдут.
— Я не спрашиваю тебя, найдут или нет. Я спрашиваю, что там осталось и о чем ты не сказал таможеннику?
— Бутылка экстракта жемчужного моллюска. Почти три сотни марок, но это для клиента в Туресе. Здесь мы продавать не планировали.
Гутер помнил бутылку самого мощного афродизиака в мире. Того, что в ней, довольно, чтобы тридцать разваливающихся стариков превратить в молодых, скачущих, точно козлята, юношей. Хорошая штука и дорогая. Окупит рейс и задержки из-за непогоды.
Но порой следует принимать правильные, пускай и неприятные решения.
— Отправь кого-нибудь посмышленее… Нет. Лучше так. Отправляйся сам, забери бутылку и поднимайся на палубу.
— Но…
— Сядешь на мое место, положишь ее в это ведро, с мидиями. Сиди, уди рыбу и не отсвечивай.
Лодка приближалась, и Гутер встал, вытер пахнущие моллюсками жилистые руки о короткие штаны.
— Если они начнут рыть, не дергайся. А вот если пойдут к тебе, роняй ведро в воду. Только не переигрывай. Это должно выглядеть естественно, без клоунады.
— Может, проще заплатить?
— Дурак. — Капитан уже стоял на палубе. — Время ушло. Ночной Клан принимает плату один раз. А вот наказывает тех, кто пожадничал — многажды. Если я найду крысу, что им нашептала об этой бутылке, протяну под килем и отправлю в объятия уин.
Помощник неспешно, чтобы не привлекать внимания подплывающих (хотя по его лицу было понятно, как он хочет перейти на бег), ушел выполнять поручение капитана. Гутер же сунул пятерню в густую бороду, что означало наивысшую степень раздражения. Но тут же взял себя в руки, и его плоское скуластое лицо не выражало ничего, кроме вежливого любопытства.
Ялик остановился у борта «Даров ветров», и тощий крикнул, обращаясь к нему:
— Позволит ли побратим ветра и волн подняться на палубу?
Еще бы он им не позволил. Это было бы забавное зрелище — не позволить. Гутер ис Тах даже на мгновение представил, какие у них будут лица, когда он их пошлет. А потом конечно же представил, какое лицо будет у него, когда поутру его выловят под пирсами.
В то же время ему польстило это пускай формальное, но вежливое море. Потому что он был «побратимом ветра и волн». Именно так в Дагеваре называли опытнейших мореходов, которые были не чета той спесивой и бездарной рыбешке Карифа. Основных соседей, врагов и конкурентов доставки мутских грузов на западный конец мира.
Поэтому Гутер без слов, пинком ноги столкнул вниз скатанную веревочную лестницу. Мол, добро пожаловать.
Лысый забрался первым, довольно сноровисто для сухопутного, и ему даже не помешал широкий короткий меч, висящий на поясе и то и дело бивший ножнами по бедру. За ним поднялся второй, к которому капитан не присматривался. Поднялся легко и очень ловко, словно обезьяна или моряк.
Остановился на палубе, осмотрелся, снял капюшон, взглянув прямо на Гутера, словно ожидая его реакции. Почти тут же вдалеке заворчал гром. Вполне драматичное совпадение.
Командир «Даров ветров» даже не поморщился. Лицо у незнакомца было изуродовано, особенно левая половина, словно человек упал в костер и там полежал немного или на него дохнули огненным дыханием цирковые заклинатели огня. Довольно жутковатое зрелище, в первую очередь из-за оскаленного уголка рта. Точно череп.
Но дагеварец не первый день жил на свете. В портах и разных странах он повидал множество уродств. Видел калек всех степеней несчастья: рожденных чудовищами; ветеранов военных кампаний, вышедших из битвы без челюстей, носов и ушей; объеденных крысами пьянчуг; обмороженных на дальнем севере; вышедших из ножевой драки в темном переулке с исполосованными лицами; попавших в пасть акулам: заболевших сонной гнилью, плоть с которых отваливалась от костей кусками, и человек даже не замечал, что только что потерял руку; ободранных песком от свирепого порыва ирифи… Да много чего он видел. Так что этому незнакомому благородному еще не так уж сильно и досталось.
Гутер ис Тах не собирался осенять себя знаком Шестерых или морщиться от отвращения.
Он счел нужным поклониться, но без подобострастия. Как человек, не видевший за собой никакого проступка или вины.
— У моего корабля проблемы?
— Не думаю. Мы просто поговорим, — у обожженного оказался неожиданно приятный голос.
— Моя каюта подойдет?
— Лучше останемся на палубе. Я Шрев. Твое имя, почтенный, знаю, — он сел прямо на доски, несмотря на то что их не драили уже неделю, они побелели от соли и сильно пахли дегтем и рыбой. Такие мелочи незваного гостя не смущали, да и одежду тот не боялся испортить.
Лысый, повинуясь его жесту, достал из сумки на поясе небольшую пузатую бутылку из темно-фиолетового стекла. То, как он передал эту бутылку Шреву, не укрылось от Гутера.
Интересно. Очень интересно. Перед кем на цыпочках может быть столь важный человек, как старший среди Ночного Клана в порту? Неужто поговорить приехал сам Золотой? Но ради чего? Сомнительно, что из-за жалкой недоплаты дани на припрятанную бутылку экстракта моллюска. Если бы ради нескольких монет приплывали столь важные люди, то мир бы давно треснул, словно во время Катаклизма.
Тогда кто?
Впрочем, Гутер тут же остановил себя. Какая, к уинам, разница? Плевать, кто перед ним. Лишь бы убрался побыстрее да забыл о существовании «Даров ветров».
— Кто-нибудь! Стаканы нам! — повысив голос, крикнул капитан.
Они молчали, слушая гром и глядя на тучи, что продолжали топтаться на месте, не решаясь пойти на решительный штурм. Один из матросов принес два деревянных стакана. Тот, что с обколотым краем, Гутер оставил себе, произнес без извинений:
— Не люблю стекло и хрусталь. В шторма их жизнь мимолетна.
Шрев понюхал посуду, и его и без того искаженный уголок рта исказился еще сильнее, что означало улыбку:
— Дагеварский кедр. То, как пахнет это дерево, ни с каким другим не спутаешь. Горячий ветер и аромат степных цветов.
— Были в моей стране?
— Был, — признался Шрев. — Жил бы там, если б не Пубир. Озера с фламинго и Виноградные холмы прекрасны.
Он налил Гутеру напиток карамельного цвета.
— Чтобы волна была мягкой, словно перина, а ветер нежным, как кошачий мех. — Представитель Ночного Клана прекрасно знал традиции моряков южного герцогства. Это подкупало. Воспитанный человек. Впрочем, капитан не собирался расслабляться, видел, что прячется в глубине уцелевшего глаза собеседника.
Бездна.
Подобные люди хуже эскадры пиратов, если бы такая существовала. И не стоит к ним поворачиваться спиной.
Гутер, осторожно попробовав, вежливо приподнял брови. Чудесный выдержанный ром, скорее всего мутский, на кокосах и сахарном тростнике, а после доходящий в дубовых бочонках из-под старого треттинского вина. Ром дорогой и редкий, судя по богатому сладковатому вкусу и тому, как он холодит нёбо.
— Достойный дар для моря, — оценил капитан, плеснув малую каплю на борт своего корабля. — Всегда бы приходили такие гости.
— Ты уверен, что был бы рад, если бы такие, как мы, приходили к тебе слишком часто?
Они оба усмехнулись собственным, и в то же время совершенно одинаковым, мыслям. Шрев и дальше следовал традициям Дагевара, показывая, что уважает хозяина. Поговорили о погоде, о ценах на портовые стоянки, об опасностях и блокадах морских путей вокруг Пьины.
Гутер не торопил пришедшего. Тот достал из внутреннего кармана куртки соломку, бросил в стакан, потянул напиток, наконец выпил, зажмурился и сказал с неожиданной откровенностью:
— Теперь пью только так, иначе начинает выливаться. Странное ощущение, когда твой рот не всегда твой. Не спросишь, как мое лицо стало таким?
— А у вас часто такое спрашивают?
Шрев откинул голову назад и расхохотался. Легко и искренне. Веселясь по-настоящему.
— Скажу тебе так, капитан. Они боятся. А ты?
— Скорее мне не любопытно, господин Шрев, — спокойно ответил тот, сдержав себя, чтобы не сунуть пятерню в бороду. — Если у каждого встречного я стал бы расспрашивать о его шрамах, то потратил бы на это всю свою жизнь. А жизнь вещь быстрая и ценная, чтобы так ее растрачивать.
Изуродованный человек кивнул, принимая объяснение, и поинтересовался:
— Ты знаешь Нэ?
Очень просто. «Да». «Нет». Легкая проверка. Он знаком с теми, кто сыпался на подобной ерунде, врал непонятно зачем и все дальше и дальше погружался в омут лжи. Которая приводила на кладбище.
— Полагаю, вы не спросили бы, если не знали ответа.
— И все же хочу услышать от тебя. — В глазу Шрева не было ни тени улыбки.
— Она хороший клиент. Щедрый и ее заказы выполнимы. Без рисков и лишнего обременения. Радость для любого капитана.
— Радость… — пробормотал Шрев. — Когда ты выполнял ее последнее поручение?
И вновь Гутер посчитал в голове все варианты и расклады. Понял, что фраза «рассказывать о работе с клиентами — вредить репутации» подойдет здесь, как собачий хвост подходит овце. Подобное блеянье для людей Ночного Клана ничто. Максимум что вызовет, так это смех. Поэтому он собирался рассказать все возможное, дабы не пойти на дно.
— Осенью. В последний приход «Даров ветра» сюда.
— Что она попросила сделать?
— Отвезти пассажира.
— Высокий молодой парень.
— Да. Сероглазый, с чуть серебристыми волосами. Силен как бык, хоть еще и сопляк. И молчаливый. Хороший.
— Хороший? — Шрев почесал остаток левого уха.
— Вел себя достойно. Не был обузой. Я ценю таких пассажиров. Пускай он и странный.
— Хм?
— Да часами сидел там, где сейчас сидит мой помощник. — Дагеварец махнул рукой в направлении бушприта. — И звенел в колокольчик. Динь-динь. Динь-динь. Иногда о еде забывал. Звенел да смотрел на море. Все бы странные были столь безобидны.
— Вещей с собой он вез много?
— Сумка.
— Куда ты его доставил?
Гутер ис Тах допил ром, подержал его во рту, прежде чем проглотить. Шрев не торопил, наполнил стакан, прищурившись, понаблюдал за приблизившимися тучами. Нападут? Нет?
— В Вьено. Он сошел в Вьено, как мы и условились с Нэ.
— Он говорил, куда собирается дальше?
Капитан пожал плечами:
— Нет у меня привычки болтать с мальчишками. Говорю же — молчаливый парень. Доплыл, сошел, затерялся в толпе. Человек без проблем. Ни драк, ни пьяных выходок. За борт не падал, палубу не облевал, костер в трюме не разжигал, к товару не лез. Все бы были такими.
— Значит, Вьено… — прищурившись протянул Шрев и отдал Гутеру бутылку рома, в которой было еще достаточно, чтобы надраться в веселой компании. — Благодарю тебя за помощь от всего Пубира. Тебе будут рады в нашей гавани.
Он спустился в ялик, и лысый отправился следом, послушный словно собачка.
Гутер провожал его взглядом, ощущая на нёбе мерзкий вкус прекрасного напитка. Очень хотелось уплыть как можно быстрее из гостеприимного Пубира, но проклятая гроза спутала все его планы.

Берег Костей, восточная граница Пубира, узкий мыс кинжалом, втыкающийся в море, считался местом диким и безлюдным. Кости — белые отполированные ребра неведомых строений, стоявших здесь еще до Катаклизма, теперь лежали вдоль прибрежной полосы в хаотичном беспорядке, и вокруг них бурлила пена вечернего прибоя, окрашивая алебастр алыми каплями закатного света.
Шрев любил приходить сюда с тех пор, как себя помнил. В детстве, сбегая из суконной мастерской дяди, он часто шел в это место. Здесь было гораздо интереснее, чем в душных помещениях, где его заставляли мести пол или таскать на спине тяжелые рулоны грубой ткани наравне со взрослыми.
Именно на Берегу Костей Шрев встретил друга. Чуть рыжеватый синеглазый мальчишка, с удивительно бледной кожей, к которой, казалось, не лип здешний вездесущий загар, смело прыгал по неведомым обломкам, играя наперегонки с волнами.
Это было весело и опасно. Перелетать через пропасти, касаться голыми ступнями гладкого камня, мокрого от морских брызг. Они вдвоем могли этим заниматься часами. А еще ныряли с восточной стороны мыса, там, где вода была не такой бурной. Ловили ящерок с бронзовой шероховатой кожей и ярко-алых злых змеек, раздувавших капюшон, желающих напугать, но совершенно неядовитых. Жарили мясо и рыбу на прутиках, ловили тени друг друга, представляя, что это шаутты. И пытались добросить камни до стеклянного колпака древнего, давно не работавшего маяка, пирамидой торчащего на самом краю Берега Костей, там, где камни всегда оставались мокрыми, а острых раковин и скользких водорослей было больше, чем крыс на нижних ярусах квартала Свинцовых Вод.
Хорошее вышло лето. Беспечное и полное радости.
Релго научил его делать сальто, рассказывал о матери, которая объездила весь мир, а из Гавека привезла ему настоящего медного жука, который мог поднимать крылышки, если завести пружину. Шрев научил друга охотиться на обезьян, кидать в них камни из пращи и рассказывал о суровом дяде, которому отдал мальчика отец, надеясь, что с годами сын превратится в мастера сукна. И о синяках, видимых, стоило лишь снять рубашку. О синяках, от которых глаза Релго потемнели, когда он их увидел на ребрах друга.
Мать Релго нашла их, когда они удили рыбу одной удочкой. Мальчишки хотели отрезать рыбьи головы и напихать под сукно в мастерской дядюшки, чтобы там все хорошенько провоняло.
Женщина распознала в Шреве дар. Такой же, как был у нее и ее сына. Она забрала его, и никто, ни отец в соседней провинции, ни дядя здесь, и возразить ей не посмели. Людям Ночного Клана не перечат.
И она стала его учить, взяв в пару к сыну. Он хотел быть лучшим, но у него не выходило. Лавиани всегда оставалась им недовольна, а ее холодные бледно-голубые глаза, столь странные для юга, смотрели на него иногда зло, иногда мертво.
— Ты должен стараться! — говорила в такие моменты она. — Должен! От этого зависит твоя жизнь!
Эта женщина муштровала его. Гоняла его. «Пытала» его. Насмехалась над ним. Ломала. Она была жестка. Даже жестока. Как может быть жесток предмет, раскаленный прут, что бьет тебя в бок, оставляя жгучий след.
Но Шрев признавал, что свою темную сторону Лавиани показывала, лишь когда он действительно ленился и не справлялся. Она никогда его не била — без причины или ради своего удовольствия, и сейчас он понимал, что те полученные удары пачкой были честными… правильными. И сойка не делала разницы между ним и своим ребенком. Релго получал не меньше, а может, и больше. С ним Лавиани была еще более требовательна.
— Ты похож на своего отца! — говорила женщина с рыжинкой в волосах, и ее сын вздрагивал от этих слов. — Ты колеблешься! Сомневаешься! Он тоже сомневался и не мог принять окончательное решение. И что теперь? Теперь твой отец на той стороне! Хочешь к нему?!
Релго не желал походить на отца. Не желал на ту сторону. Хотел, чтобы мать гордилась им. И Шрев нисколько не отставал от друга. Он тоже хотел, чтобы учительница гордилась им. И стала для него матерью, которой у него никогда не было.
Любая ее похвала была настоящим праздником. Они оба старались. Из года в год. Шли вместе в странной науке соек. И стали наведываться к Нэ. Там, в ее башне, тоже жила боль. Другая. Боль от игл, которые впивались под кожу, и приходилось зубами сжимать палку, обмотанную тряпицей, чтобы не кричать. Но рисунка не было, левые лопатки украшали лишь несуразные бесцветные пятна.
— Ты точно умеешь рисовать? — с серьезным видом спросил у нее однажды Релго.
Нэ тогда улыбнулась, сказав:
— Рисунок у вас появится через годы. Будете приходить ко мне раз в месяц, я стану работать и дальше. Это долгий путь.
— И что будет нарисовано? — поинтересовался Шрев.
— Не я выбираю. — Она позвонила в большой колокольчик.
— У матери рисунки на правой лопатке.
Бледные глаза Нэ прищурились:
— Твоя мать испорченная, парень.
— Она не испорченная! — Релго был не менее вспыльчив, чем Лавиани.
— Ну поглядим, куда выведет ее дорожка. И не станет ли Ночной Клан лить горькие слезы. А теперь проваливайте, пока я не ударила вас тростью. Я устала.
И они проваливали, а потом возвращались. Снова и снова. Росли. Взрослели.
Однажды Шрев застукал старуху и Лавиани во время разговора в Персте.
— Отдай мне его, — сказала Нэ. — У него талант, какого не было несколько поколений. Я научу его быть человеком.
— А кто он сейчас, по-твоему? Обезьянка? Или очередная певчая птаха из твоей клетки?
— Он свет. Из него может получиться нечто выдающееся. В нем нет изъянов, которые есть в других, в том числе и в тебе. Отдай его мне. Знаешь же, что можно взять лишь одного ученика, когда им будет двенадцать. Отдай. Я о нем позабочусь и научу рисунку.
— Как научила Таллеса? Моего учителя? — ядовито спросила она. — Теперь он в могиле со всеми этими знаниями.
— Таллес не справился. А в твоего мальчишку я верю.
Она фыркнула с презрением:
— Ты, видно, совсем выжила из ума, Нэ. Я не отдам сына в руки безумной старухи.
— Все мы будем старухами. И все в той или иной степени безумными. Отдай. Он…
Возникла пауза.
— Ну? Продолжай.
— Он достоин лучшей жизни. Сильнейший в поколении. Если я научу его, то будет рисунок светлячков. Светлячки приносят удачу.
— Да хоть задницы герцога! Я не отдам свою кровь. И если ты с этими глупостями пойдешь к Боргу…
Вновь возникла пауза.
— Не пойду. Все должно быть добровольно. Как знаешь. Но мы обе будем плакать о том, чего не случится.
Нэ ушла, а слова ее Шрев вспомнил, когда ему исполнилось двенадцать и Лавиани отказалась от него.
— Начинаются серьезные времена, мальчик. Ответственные. Один учитель для одного ученика. Ты знаешь правила. И понимаешь, кого я выберу. Ты научился многому, и мне есть чем гордиться.
— А мне? — с вызовом произнес он тогда, уже почти оказавшись с нее ростом. — Мне есть чем гордиться, учительница?
Ее взгляд был так же холоден, как и всегда.
— Надеюсь, эти времена настанут довольно скоро.
Он понимал правила. Понимал ее выбор. И все равно был очень обижен. Это походило на предательство. Словно бы мать, которую он нашел, пускай она была и не самой лучшей матерью, отреклась от него.
И он стал учиться усерднее. Чтобы она видела это. Знала о его успехах. И, может быть, жалела, что отвернулась, когда ему требовалась ее сила.
Он вырос. Вошел в близкий круг Борга, дружбу с Релго засыпала пыль прошедших лет. Шрев так и не превзошел сына Лавиани. Дельфинов на левой лопатке было больше, чем крабов, а в работе он и вправду был хорош.
Борг ценил нового помощника-сойку, держал при себе, давал самые щепетильные задания и со временем именно ему разрешил взять первых учеников. Шарлотту, Клеро, Квинта. Шрев сильно изменился за годы, стал интересоваться прошлым, артефактами и той силой, что они давали. Его тянула власть. Но не такая, какой горел Борг. Не власть над Кланом. Не власть над городом. Не власть даже над целым миром.
Его тянула власть, которую можно было получить от запретных знаний. Он искал книги, собирал слухи и странные, порой опасные вещи. Пытался постичь, как создавали таувины, как рисует старуха Нэ, где те, кто делал рыцарям света мечи?.. Он искал такой меч долгие годы.
И ему обещали его. За сущую малость. Смерть Релго. Шреву меч таувина, а Боргу целый корабль золота и должность для одного из сыновей в Лентре. Титул. Влияние. Новую жизнь. Новый шаг наверх. Куда нельзя пробраться даже богатым.
И они согласились тогда. Один без сожаления, второй… второй помня то, что их связывало.
Детство.
Но тоже согласился. Держать в руках оружие таувинов было важнее прошлого.
— А Лавиани? — спросил он у главы Ночного Клана. — Что с ней? Если она когда-нибудь узнает…
— Так сделай, чтобы не узнала. Она нужна мне. А ее щенок — нет. Слишком он стал матерым, и ходят слухи, что желает занять мое место.
— Сойки не управляют Ночным Кланом.
— Если этого не хотят Золотые. А им твой бывший дружок по душе. Сделай все хорошо.
И Шрев сделал. Долго ткал паутину, а когда все было готово, предложил Релго выбор. В память о том лете, когда они еще оставались беспечны. Без душ, отправленных на ту сторону, чьи тени легли на их плечи, превратив в других людей.
Тогда Релго ответил просто:
— Я не похож на своего отца.
И они дрались. И тот победил. И заколебался, держа нож у горла бывшего друга. И… поэтому проиграл.
— Все же похож, — сказал умирающему Шрев, не веря, что остался жив после схватки. — Все же… лучше, чем я.
А потом Лавиани обезумела, превратилась в пожар в сухом лесу и выжгла все, до чего дотянулась, пойдя по ложным и таким похожим на правду следам. Разя и правых, и виноватых. Находя каждого из виновных, которые были невинны.
Борг получил свой корабль золота и титул для любимого сына, а Шрев меч. Хороший, выкованный в начале прошлой эпохи, находящийся в коллекции очень влиятельного человека, который искренне считал клинок оружием таувина. Но это был просто меч. Без всякой силы. В нем не нашлось ничего необычного, кроме розоватого металла и острой кромки, что не требовала никакой заточки.
Забавно получилось.
Забавно и глупо.
А потом все стало как всегда. Разве что Лавиани сделалась мягче да все меньше занималась делами. Пока не узнала правду.
И вспыхнул новый пожар. Сперва умер сын Борга в Лентре. Вместе с женой и внуками. А после смерть пришла в Пубир, и глава Ночного Клана много раз пожалел о том, что принял неправильное решение в тот раз.
Теперь, вспоминая все это, Шрев стоял на краю Берега Костей, а поднявшийся ветер скинул капюшон с его головы и дергал плащ. Гром гремел не переставая, и тучи сжимали кольцо. Было уже видно, что стена дождя, мутная серость, пеленой спускающаяся с небес, почти скрыла Палец, который отсюда был размером не больше… пальца. Гроза наконец-то пришла, и Шрев подошел к маяку и отпер дверь.
Поднялся в комнату смотрителя, где в синих бликах свечей сидел высокий плечистый бородатый человек с плохо сведенной с лица татуировкой. Пятнистый, который уже не Пятнистый.
— Я не ждал тебя, — сказал ему Шрев, отодвигая стул, слушая, как начинает бушевать море.
— Предпочитаю приходить именно в такие моменты.
Они смотрели друг на друга через стол, и сойка не боялся. Ему в какой-то момент стало все равно, кто перед ним. Человек. Или демон. Куда больше его беспокоила бесконечная боль в раненом лице.
— Почему он?
Лунный человек понял его правильно и счел забавным ответить, оскалив необычайно острые, не слишком похожие на человеческие зубы:
— Потому что рядом никого другого не было. И это мясо не хуже других. Во всяком случае, лучше, чем мясо таких, как вы. Недотаувинов.
— Жажду подробностей.
Демон подался вперед:
— И отчего я должен их тебе предоставить?
Шрев скучающе изучил ногти на правой руке, заметил полоску грязи под безымянным, ответил совершенно равнодушно:
— Потому что у тебя не очень большой выбор, с кем говорить. А говорить, как я понял, таким, как ты, так же интересно, как и обычным людям. Чем плохи тела соек?
— Мы быстро врастаем в них благодаря проклятым рисункам. Становимся едиными с оболочкой и уже не можем переходить в другие. Высок риск стать ничем. Лучше уйти, если есть возможность. Найти какого-нибудь… — Он отвесил себе щелбан и звук вышел такой, словно в голове пустота. Впрочем, вполне возможно, что у Пелла в голове именно так и было. — Кого-нибудь попроще.
— Ты ранен.
Демон скрипнул зубами, посмотрев на небольшую лужицу, размером с ладонь, натекшую из-под его ноги.
— И слаб, — продолжил Шрев. — Нэ хорошо тебя потрепала.
— Ты не сказал, что она настоящий таувин!
— Я не знал, — все тем же тоном сказал он.
Шрев не верил ему. Что старуха таувин. Что убила Шарлотту. Скорее уж шаутт это все сделал, а теперь спихивает с больной головы на здоровую.
— Проклятый город. Горное герцогство считают упрямцами, но они быстрее поверили в Вэйрэна, чем в Пубире. Здесь бьют его проповедников, сжигают храмы, изгоняют тех немногих, кто решает верить. Пубир бесполезен!
— Найди другой город. Их полно в мире. Я буду рад, если ты свалишь.
Звонко щелкнули острые зубы:
— Не наглей, недотаувин. У нас было соглашение.
— Было, — согласился Шрев. — Ты спас мне жизнь в том лесу. Услуга за услугу. Так мы тогда договорились. Я привел тебя в Пубир, и Ночной Клан позволил последователям Рукавички нести ваше слово. Но люди здесь иные. Мы можем их контролировать в некоторых вопросах, но не в тех случаях, когда против весь город. Так, как в Шаруде, у вас не выйдет.
— И ты этому рад.
Шрев пожал плечами.
— Мне все равно. И ты это знаешь.
— Так же как знаю, что ты ушел от нашего соглашения. Мы договаривались, что я получу колокольчик. Ради этого я спас твою жалкую шкуру.
За окном сверкнула молния, на мгновение сжигая все тени в комнате, затем грохнуло, и приглушенно зашелестел дождь, не способный перебороть рев разбушевавшегося моря.
— Спас. Но мальчишка сбежал. Вместе с колокольчиком. А теперь нет и Нэ. В этом твоя вина.
— Сделка…
Шрев презрительно фыркнул. Он испытывал ежесекундную ненависть к этому существу, с тех пор, как оно вытащило его из канала в Шой-ри-Тэйране. И приходилось сдерживать себя каждое мгновение, чтобы не наброситься на тварь. Крабы на песке, казалось, именно этого и хотели.
— Сделка с демоном вещь хрупкая. Этот Вир не в Пубире. Где-то в другом месте. Найди его, возьми колокольчик.
— Мы не можем. Никто из нас не может! — раздраженно зашипел тот. — Ни один из великих символов Шестерых не ляжет в нашу руку. Ни колокольчик, ни рог, ни браслет, ни все остальные. Лишь асторэ или таувин могут их нам отдать.
— И как я понимаю, за тысячу лет никого такого ни разу не нашлось.
Пламя в свечах выросло, плавя воск сильнее, чем прежде.
— Мне надоел твой норов, недотаувин.
— А мне надоел ты, — сказал Шрев.
— Найди мальчишку.
— Найду. Но не ради твоей звенелки. Он единственный, кто умеет… должен уметь рисовать на спинах знаки после того, как Нэ ушла. Парень нужен Ночному Клану.
— Ты убьешь его.
— Я убью тебя, — усмехнулся Шрев. — Ты ранен и слаб.
Первый краб исчез, и человек ударил демона заостренной дубовой палочкой прямо в горло.

Дождь лил как из ведра. Гроза рычала, хохотала и стонала. Человек в рваном, все еще дымящемся плаще стоял перед развалинами того, что совсем недавно было маяком, выдержавшим Катаклизм.
После он направился в порт. Следовало найти «Дары ветров». Предстояла долгая дорога в Треттини.

Глава двенадцатая
ТКУЩАЯ МРАК

Мрак в моем понимании — нечто бесконечное и многогранное. Сотни обликов, тысячи голосов. Его нельзя познать, ибо то, что для одного мрак, для другого свет. В каждом из нас, в глубине сердца, дремлет мрак. И очень часто его зерно прорастает. Из-за лени, злости, зависти, жажды наживы, кровожадности и предательства.
Из-за любви. Из жалости. Благодаря самопожертвованию. Или желанию спасти тех, кто ценнее собственной жизни, правил, совести.
Да. Так тоже бывает. Иногда свет не спасает, и следует шагнуть во мрак, чтобы отстоять то, что тебе дорого.
Ибо мрак — это мы. Люди. Иначе нас никогда бы не забирала та сторона, и одна из нас не смогла бы открыть ее для асторэ.
Первый жрец Храма Мири, удостоенный бесед с нею

Они бежали больше часа, пытаясь запутать преследователя в этом огромном, бесконечном, мрачном, зловещем оплоте таувинов. В здании, которому не было ни конца ни края и по сравнению с которым дворец герцога Карифа казался сараем.
Бланка дышала точно загнанная лиса. Тяжело, со всхлипами, едва не высовывая язык. Она опиралась обеими ладонями о шершавую стену, сгорбилась, и в полном мраке своим зрением указывающая видела, как дрожат пальцы спутницы.
Со стороны лестничного пролета, откуда-то снизу, раздались едва слышные гортанные крики. Точнее, их эхо. Слишком далеко. Мэлги ищут их, но пока не там, где это следует делать. А может быть, ищут не их, а Лавиани и Тэо.
— Все, — наконец выдохнула Бланка. — Больше не могу.
Шерон внимательно посмотрела на нее.
Да. Не может. Еще немного, и упадет.
Указывающая тоже устала, но с удивлением поняла, что не так сильно, как благородная леди. Все-таки занятия фехтованием с учителем заметно закалили ее.
— Присядь. — Девушка отстегнула тяжелую флягу, оттягивающую пояс, и сунула в пальцы Бланки. — Тебе надо напиться. У нас есть немного времени на отдых.
Несколько секунд госпожа Эрбет держала флягу в руках, словно не зная, что с ней делать. Все еще пыталась отдышаться. Так что Шерон сама открутила крышку и надавила на емкость снизу, чтобы горлышко коснулось губ Бланки.
Та наконец-то начала пить. Осторожно и вдумчиво, будто смаковала вино.
— Спасибо, — сказала она, когда Шерон уже устшш вслушиваться в разлившуюся тишину.
— Ты сумеешь заснуть?
Бланка издала приглушенный смешок.
— А ты? Ты сумеешь?
— Уже почти ночь. Ночи опаснее дня. А ты устала. И я. Нам требуется отдых, иначе мы пропали.
— А если кто-то…
Шерон вскинула руку, прислушиваясь, и слепая замолчала, пытаясь оценить гнетущую, затаившуюся, зловещую тишину.
— А если кто-то найдет нас, пока мы спим?
— Об этом я позабочусь.
Бланка подумала, с видимым трудом поднялась:
— Тогда надо поискать более подходящее место. Рядом с лестницами опасно — все равно что лечь спать на охотничьей тропе хищника.
Подходящее место они нашли через череду мрачных пустых залов, в чьи окна заглядывал неуемный дождь. Там была арка, ведущая в заросший сад. Или двор, превратившийся в сад. Теперь уже не поймешь, что изначально планировал архитектор.
Пять бело-серых, влажно блестящих мраморных беседок торчали из зарослей ежевики и шиповника. Шерон выбрала одну из них, самую дальнюю, пробежав вместе с Бланкой по желтой кирпичной дорожке, чувствуя, как тугие струи бьют по волосам, плечам и спине.
— Здесь будет холодно ночью. Без огня. — Госпожа Эрбет развернула скатанное в тугой валик маленькое одеяло, до этого привязанное к ее сумке.
— Будет, — согласилась Шерон, мокрые волосы, пускай и коротко остриженные, так, как она носила их в Нимаде, все равно липли ко лбу и щекам. — Но вон там проход. И там. И вон там. Мы не зажаты в комнате с одним выходом.
— Дождь шумит. К тому же за ним ничего не видно.
— Это работает в обе стороны. — Шерон села рядом. У нее одеяла не было, оно осталось у Тэо, и Бланка подвинулась, но девушка отказалась. — Я с Летоса. Это не холод для меня. У тебя есть еда?
— Баранина. То, что дала Лавиани.
Она вытащила обрезки мяса, отдала половину спутнице. Они поели, даже не ощущая вкуса, всматриваясь в серую мглу, которая с каждым мгновением становилась все темнее, пока их не накрыла ночь.
Шерон бросила кости. Те поколебались, словно ожидая позволения, и, когда девушка махнула рукой, выкатились под дождь, а затем, разделившись, скрылись среди кустов, направляясь каждая в свою сторону.
— Они предупредят об опасности.
Бланка вздохнула:
— И что тогда?
— Мы постараемся убежать. Снова. — Шерон сама удивлялась своему спокойствию.
— Бегство сейчас самый рациональный вариант, — одобрила госпожа Эрбет. — Не думаю, что я смогу уснуть.
— Ну конечно же сможешь. — Указывающая положила руку ей на плечо, ощущая такты биения сердца, ток крови, пульсацию жизни. — Ты устала. Спи.
Прошлась по верхам, как советовала Дакрас. Чуть уменьшила скорость сердцебиения, постаралась сделать так, чтобы активность мозга снизилась и Бланка не думала ни о чем, что тревожило их обеих.
С первого раза вышло не очень.
Совершенно неловко. Она боялась перестараться, навредить. Не Лавиани, которая знала человеческое тело, словно механизм арбалета. Могла смотреть в больного, «снимая» с него слой за слоем, пока не находила болезнь. Сойка не любила заниматься лечением, больше предпочитала калечить, говоря, что это гораздо легче и менее затратно по силам.
Но и того, что Шерон сделала, хватило.
Бланка протяжно зевнула, прикрыв рот рукавом платья, а через минуту уже свернулась калачиком на одеяле, ее лицо стало безмятежным и спокойным. Шерон укрыла ее другим краем, встала у выхода из беседки, слушая шелест дождя.
Она ощущала игральные кости. Те патрулировали двор, словно пара миниатюрных собак. Указывающая была уверена, что ее питомцы справятся гораздо лучше любого сторожевого пса.
Мыслями она возвратилась на несколько часов назад, когда вокруг них разлетелись синие искры. Затем мир вновь укрыла тьма, наполнившись всеми оттенками свинца, олова, серебра и графита, и девушка внезапно увидела, что на стене шевелится тень.
Она не могла принадлежать никому из них, ибо не было никакого источника света. Шерон крикнула, предупреждая.
Тень взорвалась, темный короткий клинок ударил в голову Лавиани, та ловко пригнулась — и странный оплавленный металл высек из камня над сойкой очередной сноп синих искр.
Сверху, прямо с потолка, соскользнули еще две тени, напоминающие лохматых пауков, двигавшихся со скоростью ящериц.
И тогда Тэо что-то сделал.
Шерон увидела его совершенно иначе, другим существом, непохожим на человека. Высоким, стройным и полупрозрачным. Увидела в миг «вспышки» мрака, словно плащом упавшего на широкие плечи акробата. Мрака густого, непроглядного даже для ее необычного зрения.
Бланка ахнула, отшатнулась, выставляя вперед левую руку с раскрытыми пальцами, словно пытаясь защититься от него, а не от демонов.
А затем та сторона, Шерон это ощущала очень четко, то, что Пружина одновременно находится здесь и тянет колоссальную мощь из другого мира, взорвалась вокруг них необычной магией.
Было больно. Так больно, что она ощущала эту резь даже сейчас, в беседке, слушая дождь. Как будто несколько кинжалов ударили ей в спину, пронзили легкие, задели сердце. Смертельные раны.
Лавиани взвыла, точно ее внезапно окатили кипятком, и ее вой слился с воем шауттов. Один из них лопнул ртутными каплями, двое других оплели асторэ, пытаясь помешать ему, отрезать от той стороны.
Вновь кинжалы поразили Шерон. В почку. В печень. В живот и голени. Она упала на пол, а через секунду Тэо сгреб демонов и растворился в тенях. Лишь вой лунных людей все еще звенел в ушах.
Лавиани крутилась на месте как ужаленная, трясла головой, взмахивала руками, отгоняя невидимых ос. Затем начала срывать с себя одежду.
— Что ты делаешь?! — заорала ей указывающая.
— Жжется! — вопила сойка. — Будь ты проклят, Попрыгун! Как же жжется!
— Ложись! Слышишь?! Ложись! Дай посмотрю! Где?!
— Спина!
Шерон задрала Лавиани рубашку и вытаращилась на татуировку. Бабочки носились вокруг водопада, их контуры светились золотом, полет казался встревоженным, хаотичным, а одна, нарушая правила, переместилась на левую лопатку.
Мгновение указывающая не могла сообразить. Пересчитала. И сказала тихо:
— Их пять. Их пять!
— Да похрен сколько их! Сделай что-нибудь!
Шерон не знала, что надо делать в подобной ситуации со сходящей с ума от боли сойкой. Сделала Бланка, решительно отодвинув указывающую в сторону.
— Нити деформировались. Это можно легко исправить. Сейчас.
Она положила длинные бледные пальцы на спину Лавиани, провела по ней, словно играла на арфе или перебирала пряжу на раме ткацкого станка.
— Вот. Здесь. Так.
Сойка дышала сквозь стиснутые зубы. Затем осторожно села.
— Ненавижу асторэ, — наконец произнесла она. — Куда он провалился?
Вместо ответа до них долетел отдаленный грохот и дрожание пола. Будто упало множество камней.
— Тэо надо найти. — Шерон поняла, что не ощущает костяную булавку, что дала ему. Словно та сгорела.
— Нет. Хватит мне на сегодня его цирковых фокусов.
Они не успели начать спорить, когда топот множества ног, гортанные крики и звон стали сообщили им о том, кто спешил сюда.
После было бегство, скоротечная схватка с одним из отрядов загонщиков, выскочивших на них из смежного коридора. Лавиани прикончила пятерку, а Шерон с разочарованием поняла, что ее способности не действуют на тела этих созданий. Она не может их заставить подчиниться себе.
Преследование продолжалось, мэлги почти наступали им на пятки, и Лавиани мрачно сказала:
— Разделяемся. Я уведу их. Перебью, сколько смогу. Потом найду вас.
И вновь никаких споров. Все трое понимали, что рационально, а что глупо. И вот — итог.
Шерон и Бланка одни. Где-то в Аркусе. Сокрытые ночью, дождем и начавшим сочиться из земли серо-белым туманом.
Она потянулась за границы беседки. За границы двора. Насколько ей хватало сил, но не ощутила ничего. Ничего мертвого. Как и прежде, никакого «материала», которым можно было бы воспользоваться и обратить в свою пользу.
Превратить в оружие.
Это разочаровывало. И в то же время радовало.
У нее оставалась надежда, что Тэо и Лавиани живы.
Дождь продолжал литься с темного неба, разбиваться мелкими капельками о мраморные ступени и бортики. Затоплять заросли, сонно шелестеть и не собирался успокаиваться или хотя бы слабеть. Шерон поплотнее запахнула длинную овечью жилетку, подышала на озябшие пальцы. Перевела взгляд на браслет, мысленно обратившись к нему:
«Ты желал помочь все это время. Твой шанс».
Но тот молчал. А может, никогда и не умел говорить, а Шерон слышала лишь свое воображение? Или свой дар, ставший для нее проклятьем?
Пусть так.
Она потерла холодный металл, стараясь не обращать внимания на то, что он впился глубоко в кожу и из-под него, если надавить чуть сильнее, сочится желтая сукровица.
«Все мы чем-то жертвуем ради важных для нас вещей, — подумала девушка. — Но сейчас мне ни к чему лишняя сила».
Она расстегнула застежку, потянула, стиснув зубы. Браслет отпустил запястье с неохотой, оказывая большое одолжение. Она перевязала рану тряпицей, а затем, достав из сумки пузырек, вылила едкий пахучий раствор прямо на ткань.
Тут же по коже расползся благословенный холод. Вместе с ним, потеряв силу и «опору», указывающая ощутила голод, слабость. Словно бы она потеряла часть себя. Столь важную, что хотелось лишь сожалеть о случившемся.
Но она села рядом со спящей Бланкой на пол и достала книгу Дакрас. Шерон помнила, что на Талорисе уничтожила шаутта, развоплотила его. И теперь хотела знать, как она это сделала.
Возможно, здесь есть ответ. Надо лишь найти его. А сон… чуть позже.
Дождь шумел. Страницы шелестели. Кости беззвучно катились по двору.

Косая крыша была сделана из стекла, рассеченного тонким серебристым каркасом. Во всяком случае, Лавиани так думала, когда смотрела на нее снизу, глубокой ночью.
Косой скат, никакой видимой опоры, так что было непонятно, на чем удерживается вес. Конечно, она казалась воздушной, но сойка видела площадь, которую та занимает, и представляла, сколько может весить такое количество материала.
Много. Очень много.
Аркус вообще был построен с размахом. Любое здание — колоссально. Любая лестница — широка и огромна. Колонна — точно тысячелетний дуб. Крыш это тоже касалось.
Она часто бросала взгляд на реку — то, во что превращался дождь, падая на прозрачную поверхность и стекая по ней.
Когда стало светать, а мир начал насыщаться тусклыми красками, Лавиани поняла, что никакого стекла над ее головой не существует. Лишь каркас и невидимое нечто над ним, вполне материальное для того, чтобы удерживать воду.
Сойка не удивлялась. Ей было все равно, почему капли не падают вниз. Если это нельзя использовать как оружие против мэлгов и шауттов, то совершенно неинтересно.
Она не из тех, кто ахал и открывал рот, встречая каждое чудо из прошлых эпох. Такое попадалось везде. А она, помотавшись по миру, видела и более необычные вещи.
Сейчас ее куда больше занимала татуировка. Бабочка «сидела» на раскрытой ладони, иногда шевеля крыльями. Лавиани сжимала кулак. Разжимала, но наваждение не проходило. Картинка никуда не исчезала и словно бы издевалась над своей хозяйкой.
А еще кожа до сих пор зудела. Магия Тэо, боевая магия, едва не сожгла татуировку сойки. Но вместо этого, по словам Шерон, бабочек теперь пять.
Указывающая никогда не говорила ничего такого, в чем не была уверена. Но вместе с тем Лавиани ощущала, что может использовать лишь четыре таланта.
Четыре. Не пять.
Неопределенность вызывала раздражение. Оно копилось всю ночь, найдя выход за час до рассвета, когда сойка подкараулила пятерку мэлгов, рыскающих в этой части здания. Теперь она сидела с коркой из засохшей чужой крови на лице и зло смотрела на бабочку. Та больше не шевелилась, въелась в кожу и осталась на ней.
Лавиани остервенело потерла ее большим пальцем правой руки, но та, разумеется, никуда не делась.
— Проклятье, — проворчала она и вспомнила насмешливую птаху-сойку. — Птица-то была права, получается. Мозги-то у нее, может, меньше куриных, но всяко больше моих. «Кыш» она кричала со значением. Стоило бы ее послушаться.
Стоило. Но теперь уж чего жалеть?
Следовало решить, как поступить дальше.
Лавиани удалось увести за собой мэлгов, дав девушкам уйти. Однако сейчас сойка не поручилась бы, что сможет найти обратную дорогу к тому месту, где они расстались. И даже если бы нашла…
Аркус кишел мэлгами. И, возможно, шауттами. Живы ли ее спутники — неизвестно. Она надеялась, что с ними все в порядке, но разумом понимала свою бесполезность. Помочь им ничем не могла.
Изначально они хотели пересечь город и выйти к северной границе. Значит, так и надо поступить. Она не станет спешить, пойдет на север. Осторожно, не торопясь. И, быть может, найдет кого-то из них. А если Шерон вспомнит даират…
Лавиани очень надеялась, что та вспомнит.

Он не думал.
Действовал.
Работали инстинкты.
Старые. Чужие. Его.
Они спали в крови сотен поколений и наконец-то обрели свободу. Проснувшись там, в медовой купели, под сенью древнего леса, стали им.
Тэо Пружиной. Путешественником. Акробатом. Ловкачом. Человеком, который являлся совсем иным существом.
Они ждали, лишь иногда помогая ему. Но теперь, когда пришло время настоящего боя, они проснулись, взяли власть над его разумом и мышцами. И он начал сражаться. Легко и просто, словно учился противостоять шауттам с самого детства и вышел победителем из сотен схваток.
Это оказалось столь же просто для него, как танцевать на канате.
И еще легче.
Он тянул силу той стороны, пил ее, как путник, прошедший несколько лиг по жаре, пьет из ручья и не может остановиться. Больше. Больше. И еще больше. Ибо вода прекрасна и ее бесконечно много.
В его левой руке она становилась разрушительным оружием. Мрачной тенью, угрожающе огромной и тяжелой, словно молот гиганта. В таком варианте ее не использовали с момента Войны Гнева, когда асторэ отдали свои способности Тиону…

— Как мы поступим? — Бланка ежилась от утреннего холода, в ее светло-рыжих волосах запутались сухие листья, но выглядела она гораздо лучше, чем прошлой ночью.
Шерон тоже удалось поспать. Недолго, но сон дал ей легкость мыслей, и она отбросила сомнения:
— Скажи мне ты.
Госпожа Эрбет не колебалась и не заставила себя упрашивать:
— Мы совершенно беззащитны перед ними. Твои таланты нам не помогут. Так?
Конечно же она была достаточно умна, чтобы понять то, о чем указывающая не спешила рассказывать.
— Да.
— Тогда следует покинуть город как можно скорее.
— Он огромен.
— Значит, не будем мешкать, Шерон. Чем раньше мы начнем… ну, ты понимаешь.
— Он. Огромен, — раздельно произнесла девушка. — Даже если мы будем бежать, то до начала ночи не успеем выйти за его границы. Я к тому, что быстро не получится.
Бланка кивнула:
— То, что Аркус большой, — это даже хорошо. Теперь твари знают, что в городе люди. Насколько я помню рацион мэлгов и шауттов — человечина для них деликатес. Они будут искать нас. А мы станем прятаться и вести себя осторожно. И обширная территория сыграет нам на руку. Тебе придется стать моими глазами и поводырем. К сожалению, я вижу не настолько далеко, чтобы ориентироваться здесь. Обещаю не отставать.
Шерон убрала книгу Дакрас, служившую ей подушкой, в сумку. Она так и не нашла ответов, которые искала.
— Конечно, не отстанешь. Ты сильная.
Госпожа Эрбет усмехнулась, и эта усмешка говорила о том, что сказанное женщина считает ложью.
— Сильная, — с нажимом произнесла Шерон. — Ты прошла через многое. Иногда я не знаю твоих стремлений, но в тебе есть стальной стержень. Другие бы уже оказались мертвы.
— Сильные люди не проявляют слабости. — Бланка встала. Дождь моросил и дышал холодом ей в лицо. — Я сохранила ему глаза. Так поступают только слабаки. Мой отец бы не одобрил такого.
— Я не понимаю.
— Сойка. Сегу. Тот, кто ослепил меня.
— И ты убила его.
— Да. И умирал он не сказать чтобы легко. Но я обещала, что вырежу ему глаза, как он это сделал мне. И… не смогла. В самый последний момент не смогла.
Шерон пошевелила левой рукой, чувствуя, что там, где ее охватывал браслет, одна сплошная рана.
— Полагаю, ты пожелала не быть, как он?
Бланка беззвучно хлопнула в ладоши. Жест вышел изысканным, аристократичным, даже утонченным.
— Жаль, что ты не моя сестра.
— Что? — опешила Шерон.
— Трое братьев, двое из которых сущие дураки. А ты умна. Впрочем, мои сожаления о том, что не сбылось, оставим. Ты права. Не хотела походить на это крысиное отродье, поддалась слабости. И часто жалею об этом. Иногда следует выполнять свои обещания, а не отступать в сторону. Так что я не так сильна, как ты думаешь.
— Нам надо найти выход из здания.
Бланка пожала плечами.
— Не объясняй мне каждое свое действие. Глаза у тебя. Настоящие глаза. И я полностью тебе доверяю. Просто не бросай меня, если у тебя будет такая возможность.
— А если не будет? — Шерон прямо посмотрела в ее черную повязку.
— Тогда тоже не бросай, — усмехнулась Бланка.

Ветер дул с северо-востока, и Лавиани, кравшаяся по улице, вымокшая и злая, то и дело потиравшая татуировку на ладони, остановилась.
Запах был ей знаком.
Вонь немытых тел, мокрых шкур, разожженных костров, на которых готовили какую-то дрянь, и испорченного мяса смешивалась с запахом влажного от дождя воздуха.
Когда так пахнет, ничего хорошего не жди. Потому что с мэлгами не может быть связано никаких приятных воспоминаний.
Она постояла в раздумье несколько секунд. Осмотрелась, задрала голову вверх, оценивая — не забраться ли на башню, возвышавшуюся над всем районом. Оттуда-то можно увидеть все. Вот только уйти из нее, если кто-то перекроет выход и единственную лестницу, получится либо с боем, либо вперед ногами. Стоит ли оно того?
Лавиани никогда не лезла без веской причины туда, где существовала серьезная опасность. Там, откуда дул ветер, — опасно, вне всякого сомнения. А значит, лучше бы увидеть, как обойти столь неприятную область.
Ей требовался план ближайших кварталов.
Шестигранная башня возвышалась над домами на двенадцати колоннах, державших вес каменного колосса, чье основание даже не касалось земли. Эдакое странное существо, поднявшееся на ноги и замершее в нерешительности, не зная, куда направить свои стопы.
Спиральная лестница шириной в добрых пятнадцать ярдов вилась вокруг дальней колонны. Лавиани легко прыгала через две-три ступеньки, желая как можно быстрее покончить с разведкой и оказаться внизу.
На вершину забираться она не собиралась, та терялась где-то в дожде, и достаточно было оказаться на основании, перед входом внутрь.
Здесь ветер был сильнее и холоднее, зато вид над крышами открывался превосходный, несмотря на сизую хмарь.
Город пересекали несколько широких и полноводных каналов. Через них перебросили мосты, и — судя по архитектуре — никто из создателей Аркуса не прикладывал к ним руку. Грубые, неказистые, массивные. Но надежные.
Творения мэлгов.
Над домами поднимались дымы. Много. Покуда хватало глаз.
— Рыба полосатая… — одними губами прошептала Лавиани.
Пройти через целый город мэлгов — это даже не Борга прикончить. Еще сложнее. Ночью, возможно, у нее будет больше шансов, но что с остальными ее товарищами? Подавшись вперед, так что перила врезались ей под грудину, она внимательно изучала каждую постройку. Отмечала улицы, перекрестки, тупики и завалы. А еще частоколы, деревянные смотровые вышки.
По всему выходило, чтобы избежать встречи с людоедами, ей надо забирать сильно к востоку, почти под самую крепостную стену, подпиравшую горы.
Она снова оказалась на улице, размышляя, не стоит ли вернуться и еще раз поискать Шерон или Тэо. За эти два часа, что шла в одиночку по Аркусу, сойка не встретила и намека на мэлгов…
И тут прямо сквозь дом, возле которого она стояла, пролетело нечто призрачное. Лавиани успела разглядеть человека и впившиеся в него обрывки теней, похожие на боевые знамена, оказавшиеся в самой гуще смертельной схватки.
Она скорее почувствовала, чем узнала Тэо и демонов. Проводила эту серую комету с раскрытым ртом, успев подумать, что те дерутся уже несколько часов. А через миг они исчезли, упав где-то на территории мэлгов.
— Всегда так! — зло процедила сойка, обращаясь то ли к дождю, то ли к небесам, то ли к покинутому Шестерыми Аркусу. — Всегда!

Шаутты, утащившие его куда-то за изнанку реальности, в темное ничто, где был лишь холод да молнии, быстро пожалели о том, что сделали.
Из хищников они превратились в жертвы и летели в облаке ртутных капель, безуспешно отражая падающие на них атаки.
Их щупальца и лохматые лапы тьмы мелькали, пытались дотянуться до асторэ, а он с усмешкой встречал эти — для всех остальных смертельные — уколы плащом из непроглядного мрака и продолжал бить.
Раз за разом, пока «голова» одного из лунных людей не лопнула. Второй постарался освободиться, извернулся, собираясь прыгнуть, разорвать дистанцию, но Тэо впился в него левой рукой, острыми пальцами с синими ногтями проникая под изменчивую «плоть» бесплотного существа.
Услышал в голове дикий крик. Больше похожий на крик птицы, чем демона. Заметил, что они несутся над призрачным городом, сквозь серые бумажные стены.
Мир наливался цветом. В нем появлялся свет, форма, запахи, ощущение дождя и предметов. Они возвращались в свою реальность.
Их выплюнуло на маленькую площадь Аркуса, заросшую деревьями и залитую лужами.
Он легко, по-кошачьи, приземлился на ноги в облаке дождя и алых капель собственной крови, сочащейся из пор на левой руке. Встряхнулся, как большая собака, и наступил на демона.
Тот сдавленно зашипел.
Сверкнула серебром молния, поразив Тэо в грудь. Он лишь наклонился, сжал пальцы на горле твари, усмехаясь так, что, увидь себя в зеркало, наверное, испугался бы незнакомого лица.
— Не стоило приходить в наш мир, — сказал акробат.
Он выпил шаутта, забрал всю его силу, тень растаяла, а лужи вокруг него задымились, испаряясь вместе с каплями мелкого дождя, теперь не успевающими касаться земли.

Кости упорно не желали показать ей выход. Они катились куда угодно, только не прочь из здания. В залы, коридоры, на лестницы, балконы и террасы. Несколько раз Шерон подумывала разбить стекло, но, выглядывая на улицу, видела то пропасть, то крыши далеко внизу, то мэлгов.
— Да что с вами такое? — не выдержав, прикрикнула она на них.
Те стукнулись поверхностями, словно перекладывая вину друг на друга.
— Ты просила безопасную дорогу, — напомнила Бланка. — Допускаю, они так нас и ведут.
— Уже третий час мы блуждаем здесь. И мне кажется, здание таувинов давно закончилось. Мы прошли в смежное, а за ним, — Шерон выглянула в окно, — еще одно. Мы возле купола, о котором я тебе говорила.
Каменная поверхность циклопического строения внешне напоминала яичную скорлупу, которая закрывала собою небо, такого размера она была.
Шерон дотронулась пальцами до стены, и Бланка поняла, что та делает. Тоже самое, что и вдаирате в мрачную ночь прихода ирифи. Оставляет метку для Лавиани.
— Думаешь, она найдет нас?
— Не знаю. — Указывающая даже не уточнила, о ком спрашивает спутница. — Но я знаю ее. Она будет искать знаки. С Тэо гораздо сложнее.
— Проще. — Улыбка была едва видимой на бледных губах. — Ты забыла. Он чувствует Арилу.
Еще час игральные кости вели вперед только по им известной дороге. Иногда останавливаясь и поворачивая обратно, словно обходили невидимые людям опасности.
И все же они проглядели угрозу. Возможно, потому, что не были научены защищать людей от людей. Лишь от мертвых, да, быть может, существ мрака.
Обе женщины пропустили момент, когда из смежного коридора, темного и казавшегося пустым, выскочил человек и приставил к горлу Бланки нож, сильно дернув ее волосы назад, так, что та вскрикнула от неожиданности и боли.
Несколько мгновений Шерон и последний уцелевший контрабандист смотрели друг другу в глаза.
— Нож выглядит небольшим, но очень острым, — спокойно сказала она ему, оставшись на месте. — Если ты поранишь ее, мэлги, а может, кто еще похуже почуют кровь.
Он был невысоким, но коренастым и крепким. С начинающими седеть висками и темными неглупыми глазами. Не враг. Просто обычный человек. Уставший, как и они.
Она помнила его в экипаже, вместе с товарищем моряк обычно следил за парусом.
— Вы преследуете меня. — Говорил он хрипло и негромко, но она заметила, что нож чуть отодвинулся от шеи Бланки. Та разумно не шевелилась.
— Преследовали. Всех вас. Вы украли ее и вещи, которые вам не принадлежали.
— Я был против, чтобы забирать рыжую госпожу. Она подтвердит.
— Это так, — согласилась Бланка. — Но не могу испытывать к тебе благодарность, когда ты вот-вот меня прирежешь. Может, уберешь оружие и мы поговорим?
Шерон увидела колебание на лице мужчины и сказала мягко, словно говорила с перепуганным, а потому готовым напасть из страха псом:
— Посмотри на нас. Она — незрячая. И не способна причинить вред. Я… — Указывающая пожала плечами. — У меня нет такой цели. И у нас нет оружия.
Молчание.
— Мы — люди, — продолжила Шерон. — И должны быть вместе. Заодно. Особенно здесь. Когда вокруг твари ночи. Ведь ты видел их?
— Видел, — последовал глухой ответ. — А это что?
— Игральные кости. Артефакт из далекого прошлого. Старинная безделушка, которая спасает нас, показав безопасную дорогу.
— Магия.
— Уверена, что контрабандисты сталкиваются с подобными вещами.
— А ваша подруга? Седоволосая?
— За ней погнались мэлги. Мы не знаем, где она.
Он убрал нож обратно в кожаные ножны на поясе и отпустил волосы Бланки.
— Я Халез, — произнес моряк. — Мы пойдем вместе, и, быть может, Шестеро останутся милостивы к нам. Может быть, мы и уйдем из этого проклятого города.
— Я Шерон. А это Бланка.
Он кивнул, принимая их имена, все еще настороженно косясь на игральные кубики.
— Зачем вы вообще сюда пришли? — Госпожа Эрбет осторожно коснулась своей шеи.
Халез сглотнул:
— Не знаю.
Шерон поняла, что он лжет, и все так же мягко и спокойно произнесла:
— Оттого, что мы говорим правду друг другу, зависят наши жизни. Ты ведь понимаешь это?
Контрабандист ссутулился, посмотрел на нее темными глазами с покрасневшими веками, спросил:
— У вас есть какая-нибудь еда?
Еды оставалось мало, но указывающая кивнула, и Бланка, легко считав этот жест, вытащила из сумки вощеный холст, в который было завернуто последнее мясо.
Моряк взял где-то половину, начал жадно есть. Поглядывая то на одну, то на другую. Затем напился воды из ручейка, что тонкой серебристой ниткой стекал с потолка по наклоненной колонне.
— Это было какое-то наваждение. Не наше желание. Нас просто вели сюда. Я так думаю.
— Вели? — Красивые брови Шерон сдвинулись.
— Та дрянь. Статуэтка госпожи. Капитан сказал, что она ценна. Он хорошо разбирался в древностях, поэтому мы ее и не выбросили.
— Но в итоге ты оставил ее.
Халез тут же напрягся:
— Вы ее нашли?
— Да.
— Она у вас?! — Его голос едва не сорвался на визг, а на лице появился ужас.
— Нет. — Указывающая вновь показала раскрытые ладони. — Она у нашего друга. Ты должен его помнить.
Девушка увидела быструю одобрительную ухмылку, тронувшую губы Бланки. Та явно предназначалась фразе: «Мы говорим друг другу правду».
Что же. Шерон уже не была так наивна, чтобы оставаться честной с первым встречным. Особенно с тем, кто все еще представляет опасность.
— Тогда сожалею о вашем друге. — На его смуглом лице не было никакого сожаления. — Тварь, что ходит здесь, чует ее.
Указывающая подалась вперед, ощущая на себе «взгляд» молчаливой Бланки.
— Тварь?.. Чует?
Он вновь начал пить, его кадык ходил туда-сюда. Затем он вытер рот рукавом довольно грязной рубахи.
— Кто-то шел за мной, пока я ее не оставил. Не знаю кто. Слышал тяжелые шаги. Бежал. В итоге страх победил наваждение, и я смог избавиться от этой проклятой штуки.
Шерон подумала, что «эта штука» спасла карифца, в отличие от его товарищей на выжженной полосе.
Тварь… Возможно, кто-то из мэлгов или шауттов. Она чувствовала, что от мужчины пахнет страхом, и понимала, что бывает с человеком, когда того охватывает паника. Он мало думает, поддается инстинктам и бежит.
Статуэтка у Бланки в сумке чуть меньше суток. И за это время никто не искал их и не преследовал.
— Ты готов идти? — спросила она.

Мэлг, здоровый бледнокожий детина, оказался силен словно бык, даже после того, как Лавиани подкралась к нему и перерезала горло. Он дергался, пытался закричать, и ей пришлось зажать ему рот рукой и держать крепко, чтобы ублюдок не впился зубами в ладонь.
Волосы-иголки на его голове встали дыбом. Она видела золотистые, похожие на сосновую смолу капельки на их концах и вцепилась намертво, пока он сучил ногами, бил пятками о каменные плиты и захлебывался кровью.
Когда людоед затих, она проверила двоих других, убитых стрелами. Один еще дышал. Дышал с натугой, со всхлипом втягивая в себя воздух и косясь на нее полными боли глазами.
Лавиани равнодушно вырезала из него стрелу, с сожалением цокнула языком, видя, что наконечник, раздробивший ребро, погнут и больше непригоден. На губах мэлга точно сливы надувались кровавые пузыри.
— Добей, — просипел он, когда сойка отвернулась.
— Скольких людей ты сожрал?
— Ты… первая… из… лю… дей… первая… кого я… вижу.
Подошвой она наступила ему на голову, прижав к земле, воткнула нож в сердце. Думая о том, что поколения этих тварей рождаются здесь, на самом юге Треттини, куда веками не приходят люди. Интересно, знает ли кто-то в Рионе о том, какая опасность здесь таится?
Удар из Аркуса по обжитым землям выйдет сокрушительным. Хотя бы потому, что его никто не ждет. Ну, и потому, что войска сиоров всегда сосредоточены на севере герцогства, вдоль границ «доброго» соседа Ириасты. Мэлги здесь — точно дремлющая болезнь, которая может в любой миг пробудиться и убить.
Избавившись от охраны за мостом, Лавиани не стала трогать тех, кто дежурил на смотровой вышке, сколоченной столь криво и неумело, что приходилось лишь удивляться, как она еще не рухнула. У нее осталось лишь три стрелы, а стрелять с такого угла, да еще при столь порывистом ветре и дожде — довольно высокий риск. Если промахнется, то мэлги поднимут на уши весь район.
Так что она проскользнула мимо, дождавшись, когда наблюдатели повернутся в другую сторону.
Сейчас ее главная задача — отыскать Тэо. Она видела, как он вместе с шауттами упал где-то возле гигантского купола. Странно, отчего не слышно рева рогов и боя барабанов. По всему выходило, Пружину с «хвостом» неприятностей видела лишь она.
Лавиани выручал дождь. Он лил уже почти сутки, то слабея, то вновь начиная с удвоенной силой сечь улицы и дома. В такие минуты видимость падала, и она кралась, как призрак, мимо вроде бы пустых домов, держась цветущих, несмотря на зиму, апельсиновых деревьев.
Город, даже чужой, всегда был местом для охоты. Она ощущала себя комфортно на улицах и в переулках. Знала, как двигаться, как слушать, смотреть, застывать и уходить от чужого взгляда.
Мэлги не видели ее, а она видела их всех. Могла убить каждого, проходя за их спинами или прячась на карнизах, когда распахивались двери и кто-то выбирался под дождь.
Здесь властвовал чужой запах. Тяжелый, неприятный и едкий, словно в герцогском зверинце Алагории, который сойка однажды посетила с совершенно непознавательными целями. Он говорил всякому, что здесь опасно и живут хищники.
Иногда из распахнутых окон до ее ушей долетали обрывки разговоров на грубом непонятном языке. Несколько раз слышался смех, звяканье стекла, скрип мебели, шаги.
Купол был все ближе. Он серым холмом то появлялся, то скрывался за дождем. И именно в этот момент Лавиани утратила бдительность и нос к носу столкнулась с мэлгом.
Тот выскочил из-за угла, и его темные, без зрачков глаза уставились на нее. Их разделяло всего три шага, но сойка заколебалась, глядя на ребенка, которому от силы было года четыре. Маленький и хрупкий, не чета взрослым, с иголками еще прозрачными и без всяких рисунков на бледном лице.
Прошло десять секунд. Затем двадцать. Наконец мэлг улыбнулся, показав крепкие зубы, и махнул ей раскрытой ладошкой, приветствуя. Лавиани помахала в ответ, видя себя словно со стороны.
Дура дурой.
Нож она держала крепко, но вот бить не решалась. Объясняла это тем, что кровь мальца может привлечь других, и понимала, что соврать себе не получится.
Из-за угла раздался женский голос. Во всяком случае, голос был похож на женский. Менее низкий, чем прежние голоса мэлгов.
Ребенок улыбнулся ей еще раз и скрылся там, откуда совсем недавно появился. Лавиани стояла с замершим сердцем. Секунда. Три. Десять. Минута.
И ничего.
Никаких криков. Никто не бежит, чтобы убить ее.
Ребенок не рассказал матери, что видел человека. А может… может, для него просто пока нет никакой разницы между своим племенем и чужим?
Она не стала искушать судьбу, ушла, петляя среди проулков, заваленных бараньими и свиными костями, чавкая ботинками по грязи и гниющему мусору. Услышала слева, в паре кварталов от себя, бой множества кузнечных молотов.
Металл гремел о металл, и лязг усиливался с каждым ее шагом.
Она поняла, что больше не может доверять своим ушам, к тому же второй раз ей уже не повезет, как в прошлый, и вряд ли она снова встретится с ребенком. И вряд ли оставит того в живых.
Дабы не искушать судьбу, прямо по стене, хватаясь за выемки на выступающих поверхностях, сойка залезла на крышу. Мокрая кровля не выглядела надежной.
Точнее, она совсем не выглядела надежной.
Поэтому Лавиани пошла по узкому, скользкому каменному карнизу. Совсем не так изящно и театрально, как это делал Тэо, но она и не собиралась срывать аплодисменты мэлгов. Достаточно было просто не свалиться вниз.
Носа коснулся запах кузницы: раскаленный металл, уголь, пламя, пот, кожа. Сотни труб выпускали сизый дым в сизое небо. Сотни молотов падали, взмывали и снова падали. Тысячи мэлгов лишь в фартуках на голое тело работали у горнов и наковален. Подвозили на телегах, в которые были запряжены мулы, руду, топливо, воду в бочках, едкие кислоты и щелочи.
Над крышами из-за жара плавилен дрожал воздух, грохот стоял сокрушительный.
Лавиани смотрела, как несколько мэлгов везут в одноколесных деревянных тачках алебарды, гизармы и протазаны без древков. Из кузниц носили мечи и фрагменты доспехов. В основном нагрудники, а также шлемы с широкими полями наподобие капеллин.
Копья. Наконечники для стрел. Круглые щиты. Палицы. Чеканы. Топоры всех форм и размеров.
Они готовились к войне, и Лавиани сомневалась, что клан идет на клан. Здесь были мэлги с совершенно разными рисунками на лицах. Разные семьи, разные кланы. И все они в скором времени собирались драться против одного общего врага.
Лавиани увидела шаутта — тень среди чудовищ. Она скользила между ними, и мэлги съеживались и кланялись, отводя взгляд странных, похожих на мокрые камни глаз. Сойка, испытывая злобу к этому существу, решила тоже не наблюдать за ним, опасаясь, что он почувствует ее.
Она не стала задерживаться и продолжила путь к куполу. Теперь уже по крышам.

Тэо впал в забытье. Он оставался собой и в то же время был другим.
Иным.
Человеком, которого никогда не знал и не встречал. Асторэ, которому горький ветер, поднявшийся от горящей седой травы, рвал жаром гортань, жег глаза на бледных равнинах Даула. Эйвом, следящим за движением звезд, заглядывающих под кроны Шой-ри-Тэйрана, который помнил, как создавался этот мир. Волшебником на вершине башни, давно исчезнувшей в камнях, всеми забытой, сложенной в дома, амбары и овины. Таувином, смеющимся от счастья, вскидывающим вверх меч, так похожий на клинок Мильвио.
Шауттом…
Шауттом он тоже был. Их мыслями. Страстями. И понимал их теперь иначе.
Они были увечны. С тех самых пор, как переродились не по своей воле. Когда из жизни стали смертью. Тенями. Тем, что отвратительно миру. Он ощущал их бесконечную боль, ежесекундную агонию без конца и без края.
А еще то, что они чувствуют его. Знают, где он. Завидуют его крови, помня о том, что потеряли. Ненавидят зато, что предки Пружины смогли выстоять перед той стороной и сохранить себя. И стремятся к нему, словно мотыльки на пламя.
Он с трудом встал с колен, чувствуя, как промок до нитки. Как волосы липнут ко лбу, а рубаха к телу. Как холод проникает все глубже и глубже, вгрызаясь в кости. Кровь еще сочилась из пор левого предплечья, падая в лужу, сразу же растворяясь в ней.
И кровь превращалась в воду.
Подняв голову, Пружина посмотрел туда, где белыми утесами начиналась гряда домов. Темная тень застыла на крыше. Другая стояла у окна. Еще пять выходили из проулков.
Черный дым. Ничто. Без тел, но материальны.
Смертельно материальны.
Они пока еще не решались напасть. Ртутное зеркало рядом с акробатом безмолвно вещало о том, что здесь произошло и кто здесь остался навсегда.
Он же не желал вступать в бой сразу с семерыми. Сейчас, когда инстинкты покинули его, в Тэо проснулась неуверенность. И потому, повернувшись к шауттам спиной, он пошел в единственном оставшемся для него направлении — в зияющую мраком пещеру ворот огромного купола Аркуса.
Демоны, выждав несколько минут, осторожно направились следом.

Халез оказался не самым плохим человеком. Не спорил, не настаивал на своем. Даже вызвался идти первым, так как у него был нож. Большая смелость для того, кто знает, что вокруг рыскают твари из сказок.
Шерон не доверяла ему, то и дело касаясь пальцами висевшей на поясе маленькой сумочки из темно-коричневой кожи, готовая в любой момент открыть ее. Но карифец, по счастью, не давал никаких поводов считать, что он им враг.
Не стал просить, а тем паче отнимать последнюю еду, хотя было слышно, что моряк страшно голоден — в желудке у него то и дело свирепо урчало. Хотел помочь Бланке идти, но та без грубости убрала руку, даже нашла вежливые слова, чтобы отказаться.
Халез сперва косился на кости. Их «жизнь» его беспокоила, но, убедившись, что они не опасны, перестал вздрагивать каждый раз, когда те останавливались.
Шерон ощущала, как тяготит ее камень. Стены, лестницы, потолки, залы всех форм и размеров, колонны и провалы, ведущие в неизвестность. Здесь что-то не так было с пространством. Они делали несколько шагов и преодолевали огромное расстояние. Делали сотню шагов — и не могли дойти до середины небольшой комнаты. Пытались спуститься на ярус, и тогда на уши давили мягкие ладони, тусклый свет в окнах менялся, и указывающая понимала, что они находятся на самой вершине невесть какой башни, а затем, со следующим шагом, в желудке появлялась пустота, точно во время затяжного падения.
И снова изменение касалось лишь угла падения света в этот пасмурный день.
— Оторопь берет, — негромко прошептал контрабандист. — Я слышал историю, как один караван нашел в пустыне развалины старого дома. И какой-то любопытный стражник сделал шаг в дверь, а потом оказался за тысячу лиг от купцов, которых должен был защищать. Во дворце карифского герцога, прадеда нынешнего владетеля. Там его и замучили, пытаясь добиться секретов, которых он не знал. Не хотел бы я оказаться в тронном зале его светлости.
Шерон подумала, что, пожалуй, она бы тоже этого не желала. Крайне сомнительно, что ей позволят приходить в Женский Угол, оставят прежние почести, а Яс и Кария назовут подругой или сестрой.
— Не хотел? — Бланка чуть наклонила голову, и указывающая, давно знавшая спутницу, с трудом распознала насмешку в голосе. — Герцог опаснее мэлгов?
Вопрос окровавленной секирой повис в воздухе, напомнив, где они находятся…
Холл, через который теперь шли люди, был окутан полутьмой, высокий аркообразный потолок скорее угадывался теми, у кого не имелось ночного зрения. В нишах слева и справа от них, на массивных тумбах, каждая высотой в полтора человеческих роста, стояли статуи рыцарей. С щитами, мечами и топорами, они, склонив головы, наблюдали за проходящим. И Шерон чувствовала через забрала взгляды каменных безучастных таувинов.
Впереди сиял свет. Необычно яркий для пасмурного непогожего дня. Чистый, солнечный, ясный. А еще раздавался мелодичный звон. Она никак не могла определить, что это. Словно кто-то касался тонким прутиком изящной металлической пластинки.
— Странно. — Халез в нерешительности остановился.
Шерон скосила взгляд на игральные кости. Они продолжали катиться, и девушка сказала:
— Свет тебя пугает больше, чем тьма?
Мужчина постоял, переступая с ноги на ногу.
— Стойте тут. Я посмотрю. Стойте, говорю! Если там опасность, не надо попадаться всем. Достаточно одного.
Он стал красться вперед, и Бланка, приблизив губы к уху Шерон, обдав ее горячим дыханием, произнесла:
— Контрабандист-рыцарь. Защищает прекрасных дам от беды. В силу своих возможностей, разумеется.
— Он не так уж и плох.
— Кроме того, что был среди моих похитителей и позволил тому ублюдку, которого я отравила, меня забрать. Оставил с ним. А так да. Не так уж и плох.
— Ты ведь могла его убить. Я видела, как ты касалась заколки.
Госпожа Эрбет негромко фыркнула:
— У меня растрепалась прическа.
— И все же. Почему?
— Потому что он единственный был против, чтобы меня обижали. Просто его голос оказался слишком слаб, чтобы услышал его даже он сам. Но жалкая попытка — лучше, чем ничего. Иногда из такой искры получается нечто большее.
— Но не в этот раз.
— Не в этот, — согласилась Бланка. — Если он залезет в мою сумку, быть беде. Тогда и поглядим. Хотя я подобного и не желаю.
Халез тем временем прошел весь холл, остановился, не доходя шага до полосы света, и несколько минут изучал что-то. Никто его не схватил и не съел.
Наконец моряк махнул им рукой, но как-то неуверенно, словно не понимая, что он видит и куда зовет.
Когда Шерон вышла на открытое пространство, то у нее создалось впечатление, словно она оказалась в летнем вечере. Ласковом, как медовый клевер. Солнечные лучи нежно касались ее щек и лба, а ветерок, успокаивающе трогавший пряди у лба, доносил ароматы нагретой за день земли, далекой реки и черники.
Свет сочился из купола, словно вода, и казался материальным. Оседал на коже, стекал по ней. Алебастр и апельсин. Белый и оранжевый.
Постройка походила на опрокинутую чашу, которой неизвестное существо, вне всякого сомнения бог — накрыл пришедших сюда. По сравнению с ее размерами люди казались не больше муравьев.
А может, и меньше…
Масштабы такие, что Шерон за раз не смогла охватить взглядом это место. Свет гладил ее кожу, и внезапно к ней пришло осознание, что она ощущает его не телом, а даром. Тем, что с ней всегда.
Даром некроманта.
Перед ней было настоящее волшебство. Магия великих волшебников, исчезнувшая из мира вместе с Тионом.
Не злая и не добрая.
Она… просто находилась здесь. Наполняла это необычное место, как вода наполняет бассейн. Но Шерон не смогла бы ею умыться, в ней искупаться или тем паче напиться ею. Указывающая ощущала воду и… только.
На мгновение промелькнула мысль — а смог бы Мильвио сделать с этим хоть что-то?.. И еще она вспоминала беседу с Бланкой. Когда они спорили: а может ли быть так, что все волшебство — едино? И лишь то, как черпает его носитель дара, меняет суть силы? Шерон ощущает таланты Лавиани. Лавиани может читать знаки, которые оставляет Шерон. И она чувствует, как с помощью статуэтки госпожа Эрбет делает… нечто. Не понимает, как такое происходит, но чувствует!
Впрочем, мысль появилась и была загнана в самый дальний уголок сознания. Сейчас не время и не место.
Громкий звон, странная мелодия привлекли внимание Шерон. Она не смогла бы описать ее. Металлический дождь? Ветер, играющий среди высохших бамбуковых палочек? Стеклянные безделушки, перебираемые чьими-то ловкими пальцами?
Из прорези в стене, высоко, ярдах в ста над ними, потоком выкатывались шары, каждый размером с голову взрослого мужчины. Сперва указывающая сочла, что они сделаны из мрамора, но потом поняла, что это какой-то иной минерал, куда более твердый.
Шары падали на пластины из такого же материала, которые были разной длины, разной ширины и толщины — закреплены на разном расстоянии друг от друга.
Отскакивая от них, шары попадали на следующие плоскости, катились по желобам, ныряли в воронки, чтобы скрыться в стене, подняться наверх и снова упасть.
Раз за разом. Бесконечно. Тысячи лет.
Они создавали притягательную, легкую, идеально подходящую для этого места мелодию.
Халез, словно забыв о женщинах, двигался вдоль стены, уходя все дальше, к музыке. Шерон шагнула за ним, но Бланка сказала:
— Близко не подходи. Может быть опасно. Нити там скручены так сильно, что я почти не могу различить их.
— Они довольно далеко для твоего зрения.
Улыбка была ей ответом.
— Ты лгала, — поняла Шерон.
— Нет… просто не говорила всего. А здесь границы моего зрения сильно раздвинулись. Ты ведь чувствуешь это, да? — Рука госпожи Эрбет коснулась воздуха, света, и Шерон ощутила слабую щекотку в груди. — Нитей так много, что я, пожалуй, смогла бы соткать из них прекрасный ковер, будь у меня время и желание.
— Насколько  далеко?
— Весь зал.
— И даже потолок? — По мнению указывающей, до него было три, если не четыре сотни ярдов.
— Весь. Зал.
Шерон не стала скрывать раздражения:
— О чем еще ты не рассказываешь?
— Я не вру без причины. А причин врать сейчас у меня нет. Я уже успела понять, кто мой друг, а кто враг. Мы вместе.
Шерон несколько мгновений смотрела на рыжеволосую женщину, которая была выше ее ростом.
— Ладно, — наконец произнесла она. — В этом есть плюс. Мне не надо беспокоиться, что ты словно мышонок, который видит не дальше коробки, в которую его поместили. Можешь идти без моей помощи.
— Пока не покинем это место. Затем мышонок снова окажется в коробке.
— Но, как я полагаю, не в такой маленькой, как мне думалось.
Вновь улыбка.
Она увидела, чем занят контрабандист. По полу были рассыпаны широкие золотистые кругляши, и он, стоя на коленях, собирал их. Поднял на Шерон взгляд, ухмыльнулся, сказав:
— Похоже, мы даже с прибылью. Присоединяйтесь.
— Все твое. — Бланка прошла по золотым монетам, и указывающая, для вида держащая ее за руку, пошла следом.
— Я надорвусь.
— Ну, тогда стоит подумать о том, чтобы не жадничать. Я бы вообще их не трогала.
— Не верю я в проклятья. — Жадность пересилила страх.
Шерон не стала отвечать, так как заметила людей.
Некоторые стояли, некоторые сидели. Неощутимый ветер играл с их волосами и мраморными кружевными плащами, наброшенными на плечи.
Их было семеро, и указывающая сразу поняла, кого видит перед собой.
Четыре брата и три сестры.
Одна и Шестеро и… зверь.
Она сразу же узнала Мерк, хотя во сне и не видела ее лица. Подлинной гриве непокорных волос. По росту и гибкой, прекрасной фигуре.
И по браслету.
Тзамас стояла, уперев кулак левой руки себе в бедро, и Шерон подошла ближе, придирчиво изучая лицо первого некроманта этого мира.
Сколь красива женщина была телом, столь же некрасива лицом. Слишком маленький нос и тяжелый подбородок. Все углы точно вырублены каменным топором: скулы, челюсть, сжатые губы, лоб, глазницы. Это придавало жесткий вид самой младшей из Шестерых. И в то же время она казалась совершенно несчастной, потерянной, неуверенной. С мольбой смотрела на мужчину, который словно бы не желал встретиться с ней взглядом.
Этого она тоже уже знала. Широченные плечи, всякое отсутствие шеи, высокий лоб и глубоко запавшие глаза. Мальт. Таувин. Тот, кто остался среди мертвых на бледных равнинах Даула. В руках он держал колокольчик. Она увидела на предмете знаки Шестерых, отлитые кричащие человеческие лица, танцующие люди с распахнутыми ртами и буквы старого наречия, гласившие: «Лишь достойные услышат мою песнь».
— Знаешь, кто это? — спросила Бланка. — В смысле, кто из них кто? Статуи у храмов совсем иные, не похожи на эти.
— Как ты их видишь?
— К сожалению, без множества деталей. Но нити складываются в лица.
— Мерк, — представила Шерон ту, что когда-то создала ее браслет. — Мальт. А это, надо полагать, Мири.
Та оказалась некрупной, чуть полноватой, с платком, покрывающим голову. Круглое доброе лицо, маленькие аккуратные руки, обнаженные покатые плечи. Она располагала к себе улыбкой и взглядом. Словно была выше страстей, грехов, желаний и целей. Думала о чем-то, недоступном остальным.
Мири сидела, прислонившись спиной к боку большого крылатого зверя, лишь отдаленного напоминавшего льва. Зверь спал, положив морду на передние лапы, и ничуть не возражал, чтобы человек вел себя с ним столь фамильярно.
На коленях у Мири лежал тяжелый витой охотничий рог, окованный металлом и украшенный камнями. Мрамор не показывал, что это были за камни, и указывающей оставалось лишь гадать. Аметисты? Опалы? Хризолиты?
«Музыкальный инструмент» за их спинами продолжал выплевывать шары, рождая звуки.
— Значит, последняя из них — Мали.
Лицо Мали немного походило налицо Мерк — грубые скулы и жесткая линия рта. Осанка у нее была величественной, да и голову она держала, словно несла корону. Мали опиралась обеими руками на воткнутый в «землю» граненый посох. Не деревянный, скорее всего, металлический. Шерон не знала, отчего так решила, как и то, что с помощью этого посоха можно не только легко идти, но и сражаться. В реальности он должен был быть очень тяжелым.
— Это то, что я… вижу? — поколебавшись спросила Бланка, указав рукой в сторону лица волшебницы, отдавшей свою жизнь, чтобы остальные Шесть могли править этим миром, забрав магию асторэ.
— Да, — подтвердила Шерон, сразу заметившая повязку на глазах Мали. — Она слепа.
Госпожа Эрбет чуть поклонилась статуе:
— От калеки калеке. Понимаю, почему именно она решила пожертвовать собой. Ущербные вечно расхлебывают какую-нибудь ерунду. Но, по счастью, не я. Так. Кто у нас здесь? Юноша? Моратан считается самым младшим из братьев.
Открытое лицо, чуть пухлые губы, кудрявые волосы и холодный взгляд. Ледяной. Он словно взвешивал и оценивал каждого из тех, кто был рядом. Моратан был единственным воином: кольчуга, простой открытый шлем солдата — конической формы, со стрелкой, защищавшей нос. Меч-полуторник с длинным узким клинком волшебник держал в руках. Совсем недавно он правил кромку точильным камнем (тот был брошен у ног), но теперь Моратан отвлекся на происходящий разговор. И было видно, что ему совершенно не нравится, куда заводит беседа.
Оставались Милт и Миерон. И Шерон, и Бланка могли лишь догадываться, кто Милт, а кто Миерон. Один с орлиным профилем и лихо закрученными усами. Высоченный, нескладный, с лысеющей макушкой и узловатыми мосластыми руками. Он сложил руки на груди, словно отстранившись от собеседников, и его колючий взгляд исподлобья, направленный на Мальта, полон почти что презрения.
Усатый был ближе всех к Мали, словно секунду назад стоял перед ней и теперь сделал шаг в сторону, поняв, что говорить с ней бесполезно и сейчас все зависит от брата с колокольчиком.
Последний из Шестерых. Сухой, поджарый, точно волк. Кружевной плащ на его плечах казался совершенно неподходящим ко всей остальной одежде — рваной и, Шерон не сомневалась, грязной. Лицо не запоминающееся. Обычное. Такой пройдет мимо тебя, и ты забудешь о нем уже через мгновение.
Не лицо — маска, скрывающая все эмоции. Он держал руки за спиной, и указывающая, обойдя его, увидела, что тот держит.
Нож.
Она знала эту форму. Эту рукоятку. Клинок. Изгиб. Готова была поспорить на собственную жизнь, что уже встречала оружие прежде.
Перед ней была копия ножа Лавиани.

Ртутная лужа, а точнее, ее остатки, почти испарившиеся, Лавиани увидела с крайней крыши. Тэо справился, что не могло не радовать.
Внутри она искала его следы, среди шорохов и падавшей со сводов капели. Все комнаты походили одна на другую — словно кубики поставили друг за другом и друг на друга, проделав в них двери и лестницы. Она старалась держать в голове карту, на развилках выбирая направление наугад. Проходя через запустение, разросшийся по полу плющ и папоротник, поглядывая на лозы дикого винограда, обвивающие колонны, забиравшиеся на балконы, скрывавшие под собой перила.
Здесь было очень влажно, множество залов затоплены, и сойка часто шла по щиколотку, а иногда и по колено в воде. Лишайники покрывали стены алым или желтым ковром. Во мху тускло блестели крупные капли.
Через один из коридоров вообще бежала настоящая река. Лавиани шагнула к стремнине, и ее едва не сбило с ног. Пришлось искать обходной путь.
— Зачем так строить? — ворчала она. — Чтобы враги заблудились?
Нов итоге заблудилась она. Здесь все было не так, как в «реальном» мире. Она ощущала игры с пространством, внезапные перемещения и то, что шла гораздо медленнее или, наоборот, быстрее, чем это требовалось для расстояния.
— Магия, — то и дело кривилась Лавиани. — Вечно магия, которую якобы забрал Тион. Хоть ботинком ее черпай.
Понимая, что Тэо ей здесь не найти, сойка вышла в зал, где под потолком кружились, постоянно сталкиваясь, каменные сферы, и эхо этих ударов волнами расходилось вокруг. Друзы ярко-голубых кристаллов, точно соты улья, росли из стен. Они потрескивали, и по ним пробегали маленькие злые искры.
На перекрестке, в круглой комнате, в центре которой когда-то цвело, а теперь полностью засохло приземистое кряжистое дерево с ветвями-кольями, сойка остановилась в нерешительности, не зная, какой из шести коридоров, уходящих отсюда, ей выбрать.
Именно в этот момент она, уже по привычке, без всякой надежды, сделала то, что когда-то показала ей Шерон, — и увидела бледный отпечаток пальцев указывающей.
— Умница-девочка.
Теперь она шла быстро, не теряя времени, видя через равные промежутки метки, оставленные для нее. До уха донеслись странные звуки, и сойка остановилась, чуть склонив голову.
Музыка? Здесь?
Ладонь обожгло, и Лавиани охнула от неожиданности. Бабочка летала безумными кругами, с такой скоростью, что глаз едва успевал отслеживать движения крыльев. Сойка стукнула в ладонь кулаком, мечтая прихлопнуть неведомо как появившийся там рисунок.
И едва не пропустила движение у себя за спиной.
Резко обернулась, рассматривая то, что появилось в коридоре.
Это был рыцарь. Тяжелый доспех, покрытый золотистой, во многих местах слезшей эмалью, не скрывал, что перед Лавиани стоит женщина. Она была такого же роста, но из-за лат казалась куда массивнее. Армет с забралом-гармошкой потерял плюмаж, и из смотровых щелей слабо сочился бледно-синий свет. Кривая полоса стали — двуручный клинок без ножен, иззубренный, но не ставший от этого менее грозным, лежал у нее на плече.
От рыцаря смердело тьмой. И магией. И еще чем-то… знакомым. Словно Лавиани встретила сойку и в то же время… нет.
Бывшая наемная убийца положила руку на фальчион, понимая, что это оружие слабо подходит для того, чтобы сражаться с бронированным противником. Придется очень постараться, чтобы попасть между сочленений и нанести хоть какой-то урон. Сейчас бы она с удовольствием обменяла все, что у нее есть, на шестопер, чекан или алебарду.
Да. Алебарда против кривого двуручника — куда лучший вариант.
Рыцарь поклонилась. Легко, едва заметно, но в ее движениях на миг Лавиани почудилось уважение. Она вызывала на поединок. Честный бой.
— Хрена с два. Выкуси, — сказала сойка, развернулась и бросилась бежать.
В совершенно ином направлении, чем находились знаки Шерон.
Через пару мгновений за ее спиной раздались тяжелые шаги преследователя.

Тэо чувствовал статуэтку все это время. Знал направление и представлял, где сейчас находится Бланка. А значит, Шерон и Лавиани.
Вправо от того места, где он стоял. Десять минут быстрого бега. Но приближаться к ним нельзя. Следовало, наоборот, уйти как можно дальше от них.
Шаутты шли за ним, несколько вселились в тела мэлгов, сразу став сильнее. Лунные люди теперь знали, кто противостоит им, а потому осторожничали, ждали удобного момента.
Зал, в котором он очутился, был восьмиугольным, черным с золотыми жилами, расползающимися по стенам и уходящими вверх, сливающимися там между собой в тусклый блестящий потолок, его подпирали балки — два перекрестья. Одно над другим. Оба вращались справа налево. Тот крест, что был ниже, двигался медленно, тот, что выше, гораздо быстрее. Они «двигали» за собой потолок, и на нем ползли звезды, появлялся и исчезал кроваво-красный месяц, от которого в сердце Пружины внезапно пробуждался холод, словно он смотрел сквозь ткани реальности куда-то еще. В мир, которого не было.
Или на ту сторону.
Здесь горел огонь — в большой жаровне, в широких чашах. Горел ровно и тысячи лет, черпая силу из земных недр. В должное время он стал синим.
Они втекали в зал, рассредоточиваясь вдоль стен, и Тэо с неохотой расстегнул ремень, перетягивающий грудь, а затем бережно положил лютню Велины под ребристые выступы-скамьи.
Он чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, а виски сжимает сонливость. Но знал, что ему надо справиться. Ради друзей. Использовать мрак, чтобы они не пострадали.
Шаутты, словно кто-то дал беззвучный приказ, одновременно бросились к нему.
Потолок треснул — и кроваво-красный месяц, не удержавшись на небосводе, рухнул, увлекая за собой вращающиеся перекрестья балок.

Бланка коснулась руки Шерон, которая все еще рассматривала Шестерых.
— Ты вся горишь.
— Лихорадка возвращается, — неохотно ответила указывающая. — Я думала, что она вернется гораздо раньше. Но, кажется, стала чуть более устойчива к ней. Это все браслет…
Халез как раз подходил к ним, собрав множество золотых, когда это случилось.
Грохнуло так, что пол ушел из-под ног, и они упали. Купол над ними замерцал. Погас. Вновь загорелся, а после потух окончательно, погрузив все огромное помещение в густой мрак.
«Музыкальный инструмент» сбился, а через мгновение подавился шарами. Те, что успели упасть, разбили звуковые площадки, пролетели мимо воронки и с неприятным шумом покатились по полу, врезаясь в препятствия, выбивая из них каменные осколки. Пока не остановились — и возникла зловещая тишина.
Шерон лежала оглушенная, чувствуя, как рядом пытается подняться Бланка.
Легкий треск, словно кто-то стучал по яичной скорлупе. Или стоял на тонком льду.
А затем большой фрагмент купола рухнул вниз.

Лавиани вылетела в крытую галерею, проходившую через одичавший сад, растущий прямо внутри бесконечного зала — и заскользила подошвами ботинок по идеально гладкому и влажному полу.
Точно на коньках поехала.
Ускорение у нее было достаточным для того, чтобы инерция движения несла сойку вперед. Ловкости ей было не занимать, так что она развернулась на пятках в обратном направлении и теперь ехала спиной, замедляясь.
Она уже держала лук в руках, оттянула тетиву и ждала.
Выстрелила в тот момент, когда рыцарь появилась в дверном проеме — мрак на фоне мрака, и лишь смотровая щель в шлеме все так же продолжала гореть синим.
Туда Лавиани и целилась. Попала первой и единственной из оставшихся стрел и даже не успела подивиться своей удаче.
Голова преследовательницы дернулась, откинулась назад и… латная перчатка вырвала стрелу, отбросив в сторону. А после рыцарь исчезла. Размылась в пятно и оказалась рядом, преодолев сто ярдов за секунду.
Черные сабатоны ударили в камень перед сойкой, кривой меч с визгом рассек воздух, и Лавиани, не ожидавшая такой прыти, таких скоростей, выставила перед собой бесполезный лук. Меч рыцаря перерубил его и врезался в левую ладонь сойки.
Бывшую убийцу Ночного Клана отбросило от противницы. Она сгруппировалась, приземляясь на ноги, и то же самое сделала эта тварь.
Теперь сойка не сомневалась. Знала, что перед ней такое. Чувство, что они похожи, что она ощущает ее точно так же, как и соек, не исчезло, ничуть не смазалось.
Лишь укрепилось.
Перед ней был таувин. А точнее, то, что некогда являлось таувином, но благодаря той стороне стало кое-чем иным.
Искари.
Ткущим мрак.
— Развелось дряни! — Лавиани плюнула, чувствуя во рту кровь.
Даже заметить не успела, когда ей разбили губу. Посмотрела на ладонь, с которой исчезла бабочка. Ну что же. Грех жаловаться. Этот рисунок спас ей жизнь.
Искари сделала шаг, резко взмахнув мечом, словно проверяя, сохранились ли ее навыки после случившейся неудачи. Клинок послушно загорелся бледно-рубиновым светом.
Лавиани взяла в правую руку фальчион, в левую свой нож и с усмешкой ждала нападения.
Она слышала много историй об этих существах. И что с ними может справиться лишь настоящий таувин.
— Ну, посмотрим, рыба полосатая.

Пыль оседала, и Шерон кашляла, отчаянно протирая запорошенные глаза и чувствуя, что руки буквально горят от мелких каменных фрагментов, каждый размером не больше песчинки, что рассадили кожу.
В куполе зияла рваная дыра, сквозь которую проникал тусклый свет уходящего дня и лился дождь. Он шумел с видом победителя, падая среди обломков, раздробленных колонн и статуй неизвестных людей, рассмотреть которые ни указывающая, ни Бланка так и не успели.
Халез помог ей подняться. Он выглядел сосредоточенным, хотя на его лице проступила растерянность.
— Что произошло? — спросил контрабандист, как будто кто-то из них хоть что-то понимал.
Бланка коснулась себя за правым ухом, на ее пальцах осталась кровь.
— Дай-ка я посмотрю. — Шерон встала рядом. — Нестрашно. Неглубоко рассекло. Вот, держи так.
Шаги они услышали одновременно.
Тяжелые. Мерные. Хозяйские.
— Это он. — Халез стал белым, и глаза его округлились от страха. — Тот, кто шел, пока я не бросил ее!
Указывающая поняла, что контрабандист говорит об Ариле.
Они не сговариваясь бросились к каменным бесформенным глыбам, перегородившим зал, прижимаясь к ним, надеясь стать как можно незаметнее.
Неизвестный вышел из сизой взвеси от разбитого камня, все еще висевшей в воздухе, и остановился на появившемся здесь возвышении, медленно оглядываясь по сторонам. Рыцарь в черных латах, со шлемом, в который пришелся удар, вмявший внутрь забрало, опирался на массивную ребристую дубину.
Он словно бы прислушивался, поворачивая голову то влево, то вправо. Так близко от них, что Шерон видела, как дождевые капли разбиваются о нагрудник, стекают вниз.
А еще она видела синий свет из смотровых щелей. И ощущала тьму в нем. И смерть, которая топталась за ним, но не решалась забрать то, что давно ей принадлежало.
Она не сразу поняла, что с Бланкой. Та дышала быстро и часто, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, ее лицо стало мокрым от пота, еще бледнее, чем обычно.
Шерон прочла по губам:
— Не могу дышать.
Она сразу сообразила, в чем дело, когда увидела, что правая рука госпожи Эрбет погружена в сумку и понятно чего касается. Покосилась на Халеза, но тот неотрывно наблюдал за странным рыцарем… и с трудом смогла разжать сведенные судорогой пальцы Бланки.
Статуэтка была ледяной, настолько холодной, что Шерон едва не прилипла к ней ставшей влажной ладонью.
Да что тут происходит?!

Лавиани не понадобилось много времени, чтобы понять, что против искари она всего лишь мелкая тявкающая собачонка. Жалкие ножки, жалкие зубки. И никакого умишка, раз решила сражаться с этим… с этой!
Сойка много лет не чувствовала себя настолько неопытной девчонкой. Жалким любителем. Бесполезной старой вороной.
Да нет. Не вороной.
Курицей. Вот кто она такая.
Ее четыре татуировки против… скольких? Сколько их было у этой твари с кривым мечом? Которая холодно, методично и совершенно равнодушно гоняла сойку из зала в зал. По коридорам и галереям.
Лавиани не была дурой и прекрасно понимала, что происходит. Искари могла бы убить ее уже десятки раз, но ей доставляло удовольствие наслаждаться чужой беспомощностью. Возможно, в силу темного характера, а быть может, из-за того, что женщина проигнорировала приветствие и вызов на поединок.
Она потратила три из четырех оставшихся рисунков, чтобы уцелеть или увернуться. Несколько раз ей удавалось оторваться от преследовательницы, но каждый — проклятая противница нагоняла, вываливаясь на нее с ловким изяществом водного плясуна, а не закованного в латы воина.
Удары кривого двуручного клинка сыпались с завидным постоянством. Слева, слева, справа, слева, снизу, наискось, слева, укол, обратный хват, сверху, снова укол. Быстрые, коварные, меняющие направление, заставляющие все время быть внимательной и тратить таланты и силы не на атаки, а на защиту.
Лишь единожды Лавиани удалось нанести точный удар. Она не хуже Тэо прыгнула, и кривой клинок зло прожужжал над ней. Искари не успела спарировать. Лавиани метила под наплечник, заметив, что крепится он ненадежно и чуть приподнят, отходит. Единственный шанс для фальчиона. Но противница, угадав, подвернула корпус, и клинок врезался в нагрудник, лишь содрав немного золотой эмали и оставив на металле жалкую царапину.
Искари вспыхнула так, что сойка зажмурилась. Она не знала, что это за талант, но теперь у нее в глазах плясало множество разноцветных пятен, и разглядеть сквозь них что-то было сложно.
— Ах ты сука! — с чувством произнесла сойка. — Будь у меня полэкс, я бы закатала тебя в этот пол со всеми твоими темными фокусами!
Раскаленный добела кривой меч перерубил фальчион с легкостью топора палача, перерубающего тощую шею заключенного. Жар оставил на руке Лавиани ожог, и она не глядя ткнула ножом в левой руке перед собой. И тот куда-то провалился, даже не почувствовав сопротивления.
Вскрикнули удивленно и громко. И совершенно по-человечески. Прежде чем сойка смогла понять, что ее рыбацкий нож прошел сквозь доспех темного таувина, словно это были не хорошие латы, а бумага, черный сабатон врезался ей в бок.
От удара ноги искари Лавиани отлетела на ярд. Стальной башмак оказался достаточно тяжел, чтобы выбить из нее весь дух. Боль была сильной даже для ко всему привыкшей сойки. Она валялась, хватая ртом воздух и практически не чувствуя тела, не зная, сколько у нее сломано ребер. Но никак не меньше пяти, и, кажется, одно из них пробило легкое.
Плохо дело.

Тэо стоял на коленях, задрав голову, не понимая, куда делся потолок в зале? Где месяц? Где крестовидные балки?
Ничего похожего, словно они испарились или же вовсе оказались закинуты в иной мир.
Лишь серое небо. Грозные, мрачные, скорбные тучи. Они рыдали без перерыва, и акробат ловил ртом дождевые капли. Каждую из них он ценил и благодарил Шестерых за прекраснейший из даров.
Вода давала возможность не потерять себя. Остаться «здесь» и «сейчас», а не отправиться в мир грез. Она собиралась в лужи на лопнувшем полу, смешивалась с испаряющимся озером ртути.
Все, что осталось от шауттов.
Кровь ручьем текла из предплечья. Темная, почти черная, очень густая и едва заметно мерцающая. Искорка здесь, искорка там. Вспыхивают и гаснут. В местах, где кровь соприкасалась с ртутью, жидкости смешивались и застывали серо-бурой коркой, издалека похожей на металл.
Он с некоторой апатией посмотрел на пламя. Оно продолжало гореть в жаровне и чашах. Хоть что-то стало таким же, как прежде.
Обычным.

Ткущий мрак сделал неуверенный шаг, как тот, кто знает, что здесь есть некто, но он спрятался и непонятно, с какого места начинать поиск.
Дальняя стена с грохотом лопнула, и разлетевшиеся во все стороны осколки застучали по стенам и потолку. Еще один фрагмент купола, и так едва держащийся, не пережил случившегося сотрясения, рухнул вниз, разнес всю северную часть зала, размолотив фигуры, колонны и балконы, скрыв под собой прекрасный фонтан, оглушив людей, но рыцарь, казалось, даже не заметил этого.
Он нашел то, что искал, резко повернулся в их сторону — и столкнулся с Шерон взглядом.
Она, понимая, что спрятаться не получится, выдержала давление, которое внезапно обрушилось на нее. Он хотел заразить ее страхом, бессилием, паникой.
И это бы получилось с любым другим, но не с тзамас. Не с той, кто сама повелевает ужасом.
Давление отступило, рыцарь сделал шаг в ее сторону, и в этот миг из дыры на месте взорванной стены, на огненных хвостах кометы, в зал ввалились двое.

Полет — это прекрасно. Лавиани наслаждалась им целую долгую секунду. Потому что у нее ничего не болело и потому что это было невероятно смешно — ударить талантом в тот миг, когда проклятущая искари ударила своим.
Сойка не рассчитывала на такой эффект. Их таланты переплелись, усилились и отторгли носителей. Полыхнуло, и пламя взревело вокруг. С грохотом разлетелась где-то стена, огненный вихрь прошел по помещению, закружив их.
Лавиани прижала голову клевому плечу, избежав удара латного кулака в лицо, с удовольствием пырнула ножом в нагрудник и снова пробила металл.
И опять полный боли человеческий крик.
Под ногами Лавиани расплескалась тьма, а затем она выплюнула сойку и искари на огненных хвостах куда-то вперед.
Вот тогда-то и пришла мысль, что полет — это прекрасно, потому что ничего не болит. Бесценное мгновение, которое закончилось слишком быстро.
И после уже не было ничего.

— Шестеро защити! — вскричал Халез.
Закованная в сталь фигура врезалась в статую Мерк. Удар оказался настолько силен, что мрамор, не выдержав, раскололся. Сыпанул осколками, разбивая облик первого некроманта. Темный таувин с двумя оплавленными дырами в нагруднике, из которых лился синий свет, барахтался, словно оглушенный жук, перевернутый на спину, не способный подняться.
Огонь, который он принес с собой, горел прямо на камнях, не нуждаясь ни в каком топливе.
Второе тело упало в нескольких ярдах от искари с дубиной. Изломанное, похожее на раздавленную телегой тряпичную куклу. Алые капли взлетели в воздух, попали на темную броню рыцаря, и Шерон с ужасом поняла, что видит Лавиани.
Она почувствовала, что та стоит на границе, балансируя между жизнью и смертью. Ощутила все ее раны, сломанные кости, рваное легкое, кровь, наполняющую альвеолы. И поняла, что через пару минут все будет кончено.
Сойка умирала.
— Отвлеки эту тварь! — Резкий, точно удар кнута, голос Бланки вывел ее из ступора. — Отвлеки, иначе конец!
Шерон могла бы спросить, как ей это сделать, когда поблизости нет ни одного мертвого. Оружие простой указывающей здесь совершенно не подходило, она ощущала в искари ту силу, что способна противостоять умениям Нимада. Следовало пользоваться иной стороной дара, такой же темной, как рыцарь, возвышавшийся над всеми ними.
Она могла бы спросить. И тогда Бланка бы ответила. Но Шерон и так знала ответ.
Тзамас защелкнула на левом запястье браслет, и тот клацнул замком так звонко, словно ударили в колокол. Он впился в незаживавшую рану, холодным дыханием устраняя боль, излечивая ее, убирая лихорадку, слабость и… конечно, сомнения.
Впрочем, Шерон не сомневалась и знала, что стоит на кону.
Жизнь Лавиани. И их жизни тоже.
Она раскрыла маленькую поясную сумку и высыпала то, что находилось в ней, на пол. Серый песок, серые чешуйки и темно-желтые крупинки упали к ее ногам.
Прах и кости. Дар башни мертвецов даирата, унесенный из него.
В голове она услышала мягкий перестук ветряных косточек на цепочке и шепот: «Оставайтесь. Оставайтесь. Оставайтесь». Даират давал той, кто перестал тревожить его, малую часть себя.
Прах и кости сложились в меч, прыгнувший Шерон в руку. Его вес и форма были привычны, напоминали о Мильвио, и она выжгла в себе это воспоминание, ибо он-то уж точно никогда не одобрил бы ее за то, что случится.
Указывающая сделала выпад. Короткий и точный. Клинок распорол рубашку, вошел глубоко в тело и вышел из спины.
Халез захрипел, навалился на нее, ничего не понимая. Почти тут же его ноги ослабели, и он стал заваливаться назад.
Шерон забыла об эмоциях. О жалости. О совести. О том, что это неправильно.
У нее был выбор, и она сделала его.
Посмотрела в расширенные глаза умирающего и ничего не сказала. Что тут вообще можно сказать? «Прости»?
Такому не может быть прощения.
Тзамас поймала миг его смерти, ощутила ненависть, возмущение, злобу, жажду загрызть ее. Раньше от такой волны чувств Шерон бы вывернуло, оттолкнуло, бросило в холодный пот, но теперь она лишь приказала:
— Защищай ее!

Тэо не заметил, как стал мокрым насквозь. Почувствовал, скатываясь в дрему, как дрогнул пол. Кровь все еще продолжала сочиться, он слабел и лишь силой воли балансировал на канате реальности. Знал, что надо заставить себя встать с колен.
И он сделал это, хотя весь мир мягко покачивался перед глазами.
Пружина чувствовал статуэтку. Совсем недалеко. Ему надо было идти к ним, шаутты теперь не угроза.
А затем вокруг него вспыхнул белый огонь.

Мертвый, выполняя ее приказ, подхватил лежащий на земле тяжелый каменный шар из сломанного музыкального инструмента, метнул в искари с силой и скоростью, недоступной живым.
Снаряд, брошенный словно из требушета, с грохотом врезался в воина, занесшего страшную дубину, чтобы добить Лавиани. Смял забрало, деформировал шлем, опрокинул.
Шерон уже бежала к сойке, перескакивая через обломки, видя, что тот нашарил выроненное оружие и снова поднимается.
Она черпанула силы через Халеза, швырнула в противника белым светом, и по его латам ящерками разбежались молнии ее магии. Тзамас пропустила тот миг, когда он, использовав талант, взмыл в воздух, а после рухнул на нее. Дубина снесла бы ей голову, если бы не мертвый, оттолкнувший ненавистную хозяйку. Он был один и гораздо слабее настоящего искари, но отвлек того от Шерон.
Девушка позвала игральные кости, заставляя их подскакивать, пробивать наголенники, оставляя в них белые оплавленные дырочки. Теперь искари, забыв о ней, сражался с мертвым и проклятыми кубиками — маленькими шершнями, что ранили его.
Она услышала за спиной гневный крик, но даже не обернулась. Рухнула на колени перед Лавиани, положила руки на разбитые ребра, вспоминая страницы из книги Дакрас. Слова, схемы, последовательность действий, чтобы срастить превращенные в крошку кости, поставить их в прежнее положение, растворить осколки из легкого, заставить кровь вернуться на привычный ток, убрать излишки из бронхов, добавить кислород, снизить чувствительность нервов, чтобы боль отпустила агонизирующий мозг.
Делая это, она видела глазами мертвого, что происходит вокруг. Раненую искари, сорвавшую шлем с головы. У нее оказалось обычное человеческое лицо, искаженное болью и страхом. Она была старше Шерон, бледнее, с мокрыми от пота темными волосами, в которых уже проглядывала седина, липнущими к подшлемнику и лбу, и совершенно пустыми, наполненными синим светом, безумными отболи глазами.
Она кричала. Пронзительно и жалобно, зажимая рукой в латной перчатке раны.
Тень двигалась вдоль стены, обходя завал из мраморных блоков. Еще один таувин, соблазненный тьмой, — тощий, в кольчуге, закрытом рогатом шлеме, в алом плаще, с щитом и копьем.
Удар шипастой дубиной буквально разорвал не успевшего увернуться Халеза, и рыцарь, забыв об игральных костях, что пытались его задержать, шагнул к тзамас.

Нити, из которых сотканы искари, больше напоминали выдержанные в смоле веревки. Блестящие и гладкие, лоснящиеся тьмой, которая капала с них тягучими черными дегтярными каплями, они казались не то змеями, не то морскими угрями.
На них было неприятно, до тошноты, смотреть, а уж тем более к ним не хотелось прикасаться.
Точно такие же веревки тянулись от рыцарей и исчезали где-то.  В том месте, откуда в них вливалась жизнь и сила. Место, от которого у Бланки в пальцы, прямо под ногти, впивались сотни маленьких ледяных булавок, стоило лишь снова коснуться Арилы.
Усиливающаяся боль поднималась выше, захватывала запястье, предплечье, плечо, переходила на шею и спускалась к сердцу. Но Бланка и не думала останавливаться. Сперва она хотела разорвать нити, сделать то же самое, что в даирате, но не была уверена, что справится быстро хотя бы с одной — слишком толстые.
Поэтому она стала «цеплять» артефактом те, что шли к раненой и все еще кричащей искари. Связала веревки в канат, переплела косичкой, «всасывала» в статуэтку, перебросив «мост» между противником, собой и Шерон.
Забирала силу у одной и отдавала ее другой. Той, кому требовалась помощь, чтобы спасти Лавиани.
Крик искари превратился в дикий вой. Надсадный. Ужасный. Словно человека сжигают заживо.
Рыцаря с дубиной Бланка заметила в миг, когда его страшное оружие пришло в движение, начав падать для смертельного удара.
Она соткала из канатов решетку. Паутину. Ловушку, раскинутую через все пространство зала, и швырнула во врага.

От ветра, ударившего в лицо, Шерон моргнула.
Упустила тот момент, когда он атаковал, захлебнувшись мощью, невесть как хлынувшей в нее. Захлебнулась, словно пьянчуга дармовым дорогим вином, и едва не умерла.
Ветер от рухнувшей дубины, которая должна была не оставить и мокрого места от ее головы, холодно лизнул щеку. Страшное оружие перестало двигаться, остановившись в дюйме от виска. Отличная возможность рассмотреть окровавленные шипы, только что разорвавшие ее мертвого, но все еще живого слугу.
Рыцарь бился в судорогах, словно его спеленали по рукам и ногам. Он пытался вырваться, забыв об оружии, но нечто невидимое с каждой секундой оттаскивало его все дальше и дальше от Шерон.
Теперь силы в ней было еще больше, чем с браслетом. Указывающая не понимала, как это происходит, знала, что связано с Бланкой, но нет времени разбираться. Она уже почти решила проблему Лавиани, оставалось совсем немного, чтобы сойка не отправилась на ту сторону.
Браслет безостановочно смеялся, и Шерон услышала его шепот:
— Чувствуешь? Да. Она хороша, она помнит забытое, и ее металл такой же, как прежде, пусть его и перековали на той стороне. Давай же! Спаси ее.
И тогда тзамас увидела то, о чем успела забыть за несколько долгих секунд. Третьего искари с копьем, который преодолел почти все завалы и теперь был в сотне шагов от сосредоточенной Бланки.
Раненая воительница больше не выла. Ее бледное лицо посерело, затем стало черным, щеки ввалились, синий свет в глазах погас, а потом и глаза исчезли, оставив лишь два провала.
Из нее словно выпили всю силу. Всю жизнь.
Шерон ощутила, как рвется то, что заставляло существовать темного таувина, взяла это по праву власти, позволяющей управлять мертвыми.
Теперь она знала, кто это. Что ее звали Шилна, что родилась она, когда стояло Единое королевство. Что сражалась на стороне Мелистата, теряя друзей, семью и себя. Что было ей страшно, когда мир сгорел, и что, как и некоторые другие, она пошла не по правильной дороге, заключив договоры с теми, с кем не стоило говорить. Ушла в Аркус, спала сотни лет и…
Она перестала листать чужую жизнь, полную крови, слез, лишений, радостей, побед и поражений. Бросила к ней верхнюю часть Халеза.
Браслет на руке раскалился добела, и Шерон, которая сейчас была куда сильнее, чем когда-либо прежде, окружил кокон из ярко-белых искр.

Тэо застыл у входа в огромный, утопающий в дожде зал, пытаясь охватить взглядом картину, представшую перед ним.
Искрящийся шар лопнул, и похожие на снежинки искры разлетелись во все стороны, мгновенно породив белое пламя.
Все горело.
Белый огонь, не оставляющий дыма и жара, мертвый, ледяной, полз по стенам, сжирая мрамор, забирался на частично обрушенные балконы и балки, капал с них молочными каплями, распространявшими пожар все дальше и дальше.
Испарял влагу, убивал растения.
На левую руку Шерон, стоявшей на коленях над Лавиани, было больно смотреть. Словно раскаленный добела металл, дышащий силой, от которой у него перехватывало горло. Силой чужой, зловещей и грозной.
Странное существо в дымящихся латах, четырехрукое, с черной женской головой и головой контрабандиста с корабля, который вез их, размахивая кривым двуручным мечом, сражалось с рыцарем, вооруженным копьем и щитом.
Они двигались быстро, перемещаясь у стен, прыгая, как заправские акробаты. Били вспышки, сгорали таланты. И рыцарь, несмотря на то что он был искари, защищался от чудовищного мертвеца, ведомого силой некроманта.
Чудовищного мертвеца, имевшего способности темного таувина и пользовавшегося ими точно также, как и при жизни.
Бланка с развевающимися опаленными волосами, вскинув руки, удерживала еще одного врага. Самого здорового воина, просто гиганта по сравнению со всеми остальными людьми.
Тэо, в отличие от Шерон, видел тьму, спеленавшую его, тянущуюся к статуэтке Арилы. А еще он видел, как ловко и быстро Бланка плетет ее кружево, создавая невероятно сложный рисунок в пространстве — убиравший врага подальше от указывающей.
Три искари в одном месте. Их называли «ткущие мрак». Но правда заключалась в том, что настоящей ткущей мрак в этом городе, в этом мире была лишь госпожа Эрбет.

Новая волна мощи вылилась на Шерон так, словно она встала под ледяной водопад, срывающийся с колоссальной высоты.
Сокрушительная сила.
И еще одна смерть за спиной.
Его она тоже забрала себе, позволила взять дубину и отправила помогать другой слуге добить оставшегося искари.
Тэо появился рядом, с плащом, сшитым из теней и горького дыма сгоревшего леса эйвов. Он держал раскрытую ладонь перед собой, закрывая глаза, словно свет браслета мешал ему видеть.
— Надо уходить. Я чувствую шауттов. Они идут со всего города, и я не уверен, что справлюсь с таким количеством. Я понесу ее.
Пружина дождался позволения тзамас, подхватил находившуюся без сознания окровавленную Лавиани на руки. Шерон свистнула, и кости ринулись вперед Тэо, показывая ему дорогу, заставляя белое пламя расступаться.
Девушка же направилась к Бланке, которая оказалась слишком близко к схватке между рыцарями. Положила руку ей на предплечье:
— Идем.

Аркус пылал.
Белое зарево поднималось до неба, уже пожрав несколько кварталов, и не думало останавливаться. Оно поглощало прекрасные дворцы, величественные башни, лестницы и проспекты, расползаясь во все стороны.
Шаутты сгорали в нем, обращались в пар, неспособные сделать так, чтобы огонь стал синим. А затем они побежали. И мэлги убегали вместе с ними.
Те, кто осмеливался напасть, оказывались перед тзамас, и та судила их с помощью трех верных слуг, закованных в латы.
Они шли по городу как снежная буря, и ничто не могло их остановить.
Шерон не оглядывалась. Не сожалела о сделанном. Все они молчали, пока не оставили за спиной великие стены, которым не суждено было увидеть следующее утро.
Они прошли Город Шепотов насквозь и стали совсем не теми, кем были, когда входили в него. Они изменились. И сделали свой выбор.
К добру или худу — никто из них не знал.
Или не желал этого знать, слишком страшась будущего, которое ждало их уже за первым поворотом.

Москва 

Апрель 2019 — август 2020 

ПРИЛОЖЕНИЕ

Эпохи 

Первая эпоха — Эпоха Безвременья
Вторая эпоха — Эпоха Рождения
Третья эпоха — Эпоха Света
Четвертая эпоха — Эпоха Процветания
Пятая эпоха — Эпоха Забвения

Названия месяцев 

Месяц Ворона — первый месяц зимы.
Месяц Мантикоры — второй месяц зимы.
Месяц Снегиря — третий месяц зимы.
Месяц Креста — первый месяц весны.
Месяц Единорога — второй месяц весны.
Месяц Соловья — третий месяц весны.
Месяц Щита — первый месяц лета.
Месяц Тени — второй месяц лета.
Месяц Дракона — третий месяц лета.
Месяц Журавля — первый месяц осени.
Месяц Меча — второй месяц осени.
Месяц Василиска — третий месяц осени.